Гриша напрягся, сжав кулаки на коленях.

— Но, — продолжил Лебедев, — наверху решили иначе. Суд над вами превратит вас в мучеников. В икон стиля. Молодежь начнет делать из вас святых. Нам это не нужно.

Он разорвал лист, который держал в руках. Это был протокол задержания.

— Уголовное дело закрыто за отсутствием состава преступления. Аппаратуру списали как неисправную.

Толик выдохнул так громко, что звук, казалось, ударился о стены.

— Мы… свободны?

— Свободны? — Лебедев посмотрел на математика как на идиота. — Вы отчислены, Шерман. И вы, Контрабасов. И вы, Морозов. Приказы ректорами уже подписаны задним числом. А что делает советское государство с молодыми, здоровыми тунеядцами, которые не учатся и не работают?

Дверь снова открылась. На этот раз вошел военный — майор с петлицами цвета хаки. В руках у него была папка с личными делами.

Макс все понял.

— Призыв, — констатировал он.

— Именно, — кивнул Лебедев. — Священный долг. Защита Родины. Правда, оружие вам доверять нельзя. Вы и гитарой умудряетесь теракты устраивать. Поэтому…

Куратор встал, подошел к Максу вплотную.

— Стройбат. Военно-строительные отряды. Там служат лучшие люди страны. Уголовники, дегенераты, диссиденты. Вы там будете своими.

— Всех троих? — спросил Гриша.

— Разумеется. Только в разные концы необъятной Родины. Чтобы не создали там ансамбль песни и пляски.

Военком раскрыл папку:

— Рядовой Контрабасов — команда 20А. Северодвинск. Строительство аэродрома. Бетон, мороз, романтика.

Гриша скрипнул зубами, но промолчал.

— Рядовой Шерман — команда 75. Железнодорожные войска. Укладка шпал где-то под Читой. Физический труд полезен для математиков.

Толик поправил очки, которые чудом держались на носу. В его глазах читался ужас интеллигента перед лопатой.

— А рядовой Морозов… — Лебедев взял последний лист. — Рядовой Морозов остается в Московском военном округе. В/ч 55204. Спецстрой.

Макс удивленно поднял бровь.

— Оставляете при себе, Игорь Петрович? Не можете отпустить?

— Держу врагов ближе, чем друзей, — холодно ответил Лебедев. — Это очень интересная часть, Севастьян. Там строят дачи для генералитета. И там очень… специфический контингент. Если выживете — поумнеете. Если нет — спишем на несчастный случай на стройке.

Лебедев застегнул пиджак.

— Вы хотели ломать стены, Морозов? Теперь вы будете их строить. Два года. С лопатой в руках и кирзой на ногах. Без музыки. Без славы. Без Лены.

При упоминании Лены у Макса сжалось сердце, но он не подал виду.

— Музыка звучит в голове, гражданин начальник. Её вы не отнимете.

— Посмотрим, что останется в вашей голове после общения с «дедами» из уголовников, — усмехнулся Лебедев.

Он кивнул военкому.

— Забирайте. Стричь под ноль. Форму выдать третьей категории. И сразу в эшелон.

Лебедев пошел к выходу, но у двери остановился. Обернулся.

В его глазах на секунду мелькнуло что-то человеческое. Не жалость, нет. Уважение игрока к игроку, который красиво проиграл.

— А за «ягнят» спасибо, — тихо сказал он. — Сильно было. Жаль, что вы идиот.

Дверь за ним закрылась.

Военком посмотрел на часы.

— Ну что, бойцы? Пять минут на сборы. Ах да, собирать нечего. Вперед. Родина-мать заждалась.

Макс отлепился от косяка. Тело болело, но в душе была странная легкость.

Тюрьмы не будет. Будет ад, но другой. Армейский.

А в армии, как известно, квадратное катают, а круглое носят.

С этим можно работать.

Он подмигнул поникшему Толику и хлопнул по плечу мрачного Гришу.

— Выше нос, мужики. Стройбат — это те же звери, только в профиль. Прорвемся.

— Лишь бы кормили, — буркнул Гриша.

— Кормить будут, — пообещал Макс. — Перловкой.

Они вышли из кабинета под конвоем.

Впереди была Угрешка, стрижка наголо и два года вычеркнутой жизни.

Но они были живы. И где-то там, на свободе, крутилась кассета с их последним концертом.

Легенда начинала жить своей жизнью, пока её авторы шагали навстречу кирзовым сапогам.

Сборный пункт на Угрешской улице напоминал скотобойню, работающую в режиме аврала. Длинное, выстуженное помещение с кафельным полом. Запах хлорки, дешевого табака и мужского пота, настоянного на страхе. Сотни голых тел. Розовых, белых, смуглых. Дрожащих от холода и неизвестности.

Здесь заканчивалась биография и начиналась статистика. Личность стиралась, уступая место учетной карточке.

— Одежду в мешки! — рявкал прапорщик с багровым лицом, расхаживая вдоль шеренги. — Гражданку упаковать, бирку с фамилией — на узел. Кто хочет отправить мамке — адрес пишем разборчиво. Кто не хочет — пойдет на ветошь.

Макс стянул джинсы. Ткань, еще хранящая пыль подвала и сцены, упала на бетон. Следом полетела белая рубашка — та самая, в которой планировалось петь про Ленина, но пришлось орать про стены.

Рядом раздевался Гриша. Огромное, рыхлое тело басиста белело в полумраке, покрытое редкой рыжей порослью. Синяк на лице расцвел новыми красками, став почти черным.

Толик, лишившись одежды, казался совсем прозрачным. Ребра торчали, как у узника Бухенвальда, позвоночник можно было пересчитывать вместо четок. Без очков математик щурился, пытаясь разглядеть, куда кидать ботинки.

— Следующий! На весы! Рост, вес, объем груди!

Конвейер работал без сбоев.

Медицинская комиссия была формальностью. Врачам было плевать на плоскостопие, гастриты и близорукость. Если есть две руки и две ноги — годен. Для стройбата годились даже те, у кого конечностей не хватало, — лишь бы лопату держать могли.

Макс шагнул к столу хирурга. Женщина в белом халате, с усталым, равнодушным лицом, даже не подняла глаз.

— Жалобы?

— На жизнь.

— Не по профилю. Повернись. Нагнись. Раздвинь ягодицы. Годен. Следующий.

В момент, когда штамп с грохотом опустился на личное дело, пальцы врача вдруг коснулись руки Макса. Холодные, пахнущие спиртом. В ладонь скользнул маленький бумажный шарик.

Макс вздрогнул. Встретился глазами с женщиной.

В её взгляде на секунду мелькнуло что-то живое. Понимание? Сочувствие?

— Одевайся, — буркнула она, отворачиваясь.

Шарик жег ладонь. Развернуть сейчас нельзя — заметят. Пришлось сжать кулак до побеления костяшек.

Дальше — парикмахерская.

Громкое название для закутка, где стояли три табурета и гудели электрические машинки для стрижки овец. На полу лежал ковер из волос. Черные, русые, рыжие пряди. Кудри, хипповские «хаеры», аккуратные проборы отличников. Всё смешалось в одну грязную, мертвую кучу.

— Садись! Голову ниже!

Первым пошел Гриша.

Машинка взревела, врезаясь в густую гриву басиста. Длинные рыжие локоны падали на плечи, на колени, на пол.

Минута — и на стуле сидел другой человек. Огромный лысый череп с шишковатым затылком и оттопыренными ушами. Уголовник. Рецидивист. От доброго увальня-музыканта не осталось и следа.

Гриша провел ладонью по макушке. Глаза стали пустыми.

— Как коленка, — прохрипел он.

Следом — Толик.

Машинка прошлась по нему безжалостно, обнажая бледную, в бугорках, кожу. Без прически голова казалась непропорционально большой на тонкой шее. Очки, которые он держал в руках, теперь некуда было надеть — казалось, они соскользнут с этого гладкого шара.