Веничка отвинтил крышку. По камере поплыл сложный, тяжелый аромат парфюмерии и безысходности.

— Прошу, — он протянул флакон Максу. — Первый глоток — самому смелому. Тому, кто не побоялся плюнуть в лицо Златоусту.

Макс взял бутылочку. Стекло было теплым.

Отказать — значит обидеть гения. Выпить — рискнуть здоровьем.

Но сейчас, в этой яме, где время остановилось, обычные законы физиологии не действовали.

«Была не была», — подумал Макс.

Он сделал глоток.

Жидкость обожгла рот, провалилась в желудок раскаленным свинцом, а потом… потом вдруг взорвалась в голове странной, звенящей легкостью. Вкус был чудовищным — смесь мыла и одеколона, — но эффект наступил мгновенно. Стены камеры словно раздвинулись. Вонь хлорки исчезла, сменившись запахом цветущей сирени.

Макс выдохнул, утирая выступившие слезы.

— Мощно. Как удар молотом по рельсу.

— Именно, — кивнул Веничка, забирая флакон. — Теперь вы, маэстро басовых частот.

Гриша выпил не морщась, как воду. Крякнул.

— Забористая штука. Градусов семьдесят, не меньше. Спасибо, отец.

Толик, поколебавшись, тоже пригубил. Закашлялся, замахал руками, но глаза за стеклами очков вдруг заблестели.

Ерофеев допил остатки, аккуратно закрутил крышку и спрятал пустую тару обратно в чемодан.

— Вот так, — сказал он, откидываясь на стену и прикрывая глаза. — Теперь можно и поговорить.

— О чем? — спросил Макс, чувствуя, как по венам разливается сюрреалистическое спокойствие.

— О свободе, конечно. О чем же еще говорить в тюрьме?

Веничка помолчал, слушая храп соседа.

— Вы вчера устроили шум. Акустический бунт. Это прекрасно. Но шум проходит. Тишина возвращается. Система, молодые люди, она как сфинкс — пожирает всех, кто не разгадал её загадку.

— А какая загадка? — спросил Толик.

— Загадка проста: как остаться пьяным, будучи трезвым? И как сохранить трезвость духа, когда вокруг все пьяны от лжи?

Ерофеев открыл один глаз, посмотрел на Макса пронзительно, почти трезво.

— Вы пытались разбить стену головой. Стена устояла, голова болит. Классика. Я вот выбрал другой путь. Я иду в Петушки. Это не географическая точка, это состояние души. Там не отбирают паспорта, там всегда цветут жасмины, и никто не спрашивает прописку.

— Мы не можем уйти в Петушки, — возразил Макс. — Нас ждут стройбат и лопата.

— Стройбат… — Веничка вздохнул. — Это тоже путь. Лопата — инструмент философский. Копая землю, можно докопаться до истины. Или до могилы. Тут как повезет.

Он почесал щетину.

— Главное, не дайте им высушить вашу душу. Они будут стричь волосы, отбирать шнурки, заставлять ходить строем. Пусть тело ходит. А душа пусть едет в Петушки. Пусть пьет херес с ангелами. Пока внутри звучит музыка — вы свободны. Даже в кирзовых сапогах.

Гриша, которого развезло от «Слезы», вдруг всхлипнул:

— А ведь красиво сказал, черт подери. За душу берет.

— Искусство, — констатировал Веничка, снова закрывая глаза. — Жизнь дается человеку один раз, и прожить её надо так, чтобы не ошибиться в рецептах…

Разговор затих.

В камере стало тихо, если не считать храпа и бормотания.

Макс сидел, чувствуя, как дикая смесь внутри растворяет страх перед будущим.

Этот странный человек с чемоданчиком дал ему больше, чем все учебники по политологии.

Не бойся тюрьмы. Бойся стать пустым.

Пока у тебя есть свой внутренний маршрут, своя музыка, свой «коктейль» из веры и безумия — система бессильна.

Она может запереть тело, но не может отменить рейс Москва-Петушки.

Лязг засова прозвучал снова.

— Морозов! На выход!

Макс встал. Голова кружилась, но ноги стояли твердо.

— Спасибо, Веничка, — шепнул он на прощание.

Ерофеев не открыл глаз, лишь слабо махнул рукой:

— Ступайте. И не забывайте закусывать. Хотя бы надеждой.

Макс шагнул к двери.

Впереди был следователь, армия, два года бетона. Но теперь он знал: это просто перегон. Длинный, темный перегон. А в конце обязательно будут жасмины. Или хотя бы гитара.

Кабинет следователя на третьем этаже Петровки, 38, был полной противоположностью «обезьяннику». Если в камере кипела жизнь — пусть грязная, вонючая, но настоящая, — то здесь царила стерильная бюрократическая мертвечина.

Стены, крашенные в унылый шаровый цвет, словно впитали в себя тысячи признательных показаний. Портрет Феликса Эдмундовича над сейфом смотрел не с революционным огнем, а с усталостью завхоза, у которого опять украли швабры. В воздухе висела тяжелая взвесь пыли и запах дешевого табака «Прима», въевшийся в шторы.

Следователь, капитан с одутловатым лицом и водянистыми глазами, даже не поднял головы, когда конвой ввел троицу. Он медленно, с садистской тщательностью вкручивал новый лист бумаги в каретку пишущей машинки «Москва».

— Садитесь, — буркнул он, не указывая куда.

Стульев было всего два. Гриша и Толик сели, Макс остался стоять, прислонившись плечом к косяку. В голове всё еще шумело после «Слезы комсомолки», придавая происходящему легкий оттенок театрального абсурда.

— Граждане Морозов, Контрабасов, Шерман, — капитан наконец поднял взгляд. — Понимаете, где находитесь?

— В сердце советской законности, — ответил Макс.

Капитан юмора не оценил.

— Вы находитесь в шаге от расстрельной ямы, Морозов. Статья 93-прим. Хищение государственного имущества в особо крупных размерах. Плюс статья 206, часть вторая. Злостное хулиганство, совершенное с особым цинизмом. Плюс организация массовых беспорядков.

Толик, сидевший на краешке стула, мелко задрожал.

— Но позвольте… Какое хищение? Нам дали эту аппаратуру…

— Кто дал? — рявкнул капитан. — Документы есть? Накладная, которую я вижу в деле, говорит, что техника украдена со склада завода «Красный Богатырь». А нашли её у вас. С поличным. На сцене.

Он ударил пальцем по клавише машинки. *Дзынь!*

Дверь кабинета открылась без стука.

Макс даже не обернулся. Он знал эту походку, этот запах дорогого одеколона, который теперь едва пробивался сквозь запах стресса и перегара.

Игорь Петрович Лебедев.

Куратор выглядел плохо. Если вчера он был лощеным хозяином жизни, то сегодня напоминал побитую собаку. Серый цвет лица, мешки под глазами, идеально выглаженный костюм сидел как-то мешковато, словно владелец за ночь сдулся.

Скандал в Доме Союзов не прошел бесследно. Лебедев явно получил нагоняй от такого начальства, по сравнению с которым сам был мальчишкой.

— Оставьте нас, капитан, — тихо сказал Лебедев.

— Товарищ полковник, я только начал оформлять протокол допроса…

— Вон, — не повышая голоса, произнес куратор.

Капитан, мгновенно потеряв всю спесь, сгреб бумаги и выскочил за дверь.

Лебедев прошел к столу, сел в кресло следователя. Поморщился, увидев полную пепельницу.

— Ну что, герои? — голос был сухим, скрипучим. — Довольны?

— Концерт удался, Игорь Петрович, — сказал Макс. — Акустика в зале отличная.

— Удался… — Лебедев усмехнулся. — Златоуста увезли с гипертоническим кризом. У двух ветеранов сцены — слуховая травма. Западные радиостанции с утра вопят о «звуковом протесте в Москве». Вы прославились, Морозов.

Он достал из папки лист бумаги.

— Я должен был бы вас посадить. Сгноить в лагере. Честно говоря, руки чешутся.