— А, Морозов… — Виталик не обернулся, тыкая жалом паяльника в зеленую плату. — Если ты насчет утюга, то я еще не смотрел. Там спираль сгорела к чертям.

— Утюг подождет. Мне нужен инструмент.

— Какой? — Технарь наконец оторвался от платы, сдвинул очки на лоб. Глаза красные, воспаленные.

— Плоскогубцы. Наждачка-нулевка. Машинное масло, хоть капля. И, если есть, надфиль.

Виталик хмыкнул, вытирая руки о замасленную тряпку.

— Набор юного взломщика? Или решил зубы кому-то подровнять?

— Гитаре. Буду делать из дров скрипку Страдивари.

— А-а-а… — интерес в глазах Виталика погас. — Ну, плоскогубцы дам. Наждачка тоже где-то валялась. А вот надфиль — инструмент точный, дефицитный. Что взамен?

Макс похлопал по карманам вельветовых брюк. Пусто. В двадцать четвертом году вопрос решился бы переводом на карту за секунду. Здесь валюта была твердой, предметной.

Память Севы услужливо подсказала: в верхнем ящике стола, под конспектами, лежат талоны на сахар. Сева сладкое не любил, копил «на черный день».

— Сахарные талоны. Месячная норма.

Виталик оживился. Сахар нужен был для браги — вечной валюты студенческого братства.

— Идет. Только с возвратом. Инструмент, не сахар.

Он нырнул под стол, загремел ящиками. Через минуту на верстак легли ржавые, но крепкие плоскогубцы, кусок наждачной бумаги и маленький, треугольный напильник с черной ручкой. Масло он отлил в крышку от лимонадной бутылки.

— Держи. Если надфиль сломаешь — убью. Им еще немцы в сорок пятом замки вскрывали.

Вернувшись в комнату, свалил добычу на стол.

Операция началась.

Первым делом — струны. Макс скрутил колки, плоскогубцами выдернул упрямые шпильки из подставки. Старые струны свернулись кольцами, как дохлые змеи. Ржавчина сыпалась на стол рыжей перхотью.

Выкидывать нельзя. Новых купить негде, да и денег нет. Придется воскрешать.

На общей кухне набрал в кастрюлю воды, сыпанул туда горсть соли и ложку соды, украденной с полки соседа. Поставил на электроплитку.

Когда вода забурлила, опустил туда струны.

«Суп из металла», — усмехнулся про себя.

Это был старый, почти забытый лайфхак. Кипяток с содой выедает грязь, жир и частички кожи, забившиеся между витками обмотки. Звук, конечно, не станет как у Elixir, но яркость вернется.

Пока варево булькало, распространяя странный металлический запах, вернулся к «пациенту».

Гитара лежала на столе, беззащитная, голая, лишенная голоса.

Взял надфиль.

Проблема советских гитар — лады. Металлические порожки, вбитые в гриф на фабрике, торчали по краям, царапая ладонь при движении.

Вжик. Вжик. Вжик.

Мелкая металлическая пыль летела на стол. Макс работал методично, стачивая острые углы. Пальцы двигались уверенно, вспоминая моторику гитарного мастера. В прошлой жизни приходилось подрабатывать в мастерской, отстраивая дешевые «Фендеры» для школьников. Принципы те же, только вместо профессионального инструмента — ржавый надфиль Виталика.

Затем — наждачка. Прошелся по ладам сверху, снимая окисел и неровности, полируя до блеска. Гриф засиял тусклым серебром.

Тряпочкой, смоченной в масле, протер накладку. Сухое, жадное дерево впитывало влагу на глазах, темнело, приобретало благородный вид. Запахло мастерской, трудом, чем-то мужским и надежным.

Это было странное ощущение. В будущем музыка была набором нулей и единиц. Клик мышкой — компрессор, клик — эквалайзер. Руки касались только пластика и тачпадов.

Здесь музыка была физической. Она требовала силы, грязи под ногтями, запаха масла. Ты не мог просто скачать плагин. Ты должен был выгрызть звук из дерева и железа.

В этом была какая-то первобытная честность.

Вернулся на кухню. Снял кастрюлю с огня. Вода стала бурой, мутной.

Выловил струны вилкой, бросил на полотенце. Горячие. Блестят, как новые.

Теперь — главный трюк.

Высота струн. Гриф крепился к корпусу огромным винтом с квадратной головкой. Система примитивная, но позволяющая регулировать угол наклона.

Макс порылся в кармане пиджака Севы. Нашел две монеты: пятак и копейку.

Ослабил винт. Гриф качнулся. Подложил под пятку грифа копейку — как прокладку, меняющую угол. Затянул винт плоскогубцами до скрипа.

Геометрия изменилась. Теперь струны лягут ниже, прижимать их станет легче.

Натяжка струн заняла еще полчаса. Колки скрипели, сопротивлялись, но масло сделало свое дело — ход стал плавнее.

Макс крутил, слушая, как растет напряжение металла.

Дзынь. Первая пошла.

Донн. Шестая.

Наконец, все было готово.

Гитара все еще выглядела как мебель, покрашенная половой краской. Но теперь это была ухоженная мебель.

Макс сел на стул, положил инструмент на колено.

Взял аккорд.

Звук изменился. Он перестал быть глухим. Струны звенели — резко, немного лязгая (из-за низкой посадки), но ярко. Появился сустейн. Нота висела в воздухе, не умирая сразу, а медленно затухая.

Это был звук не для романсов. Это был звук для дельта-блюза, для чего-то грязного, ритмичного, уличного.

Именно то, что нужно.

Вытер руки от масла о штаны — к черту этикет.

В дверь постучали. Тяжело, увесисто.

— Морозов! Открывай, буржуй, жрать пора!

Петя Трактор.

Макс отложил гитару. Взгляд упал на часы. Прошло три часа. Он не заметил, как пролетело время. Живот подвело голодным спазмом, напомнившим, что запах жареной картошки был не галлюцинацией.

Встал, разминая затекшую спину.

Первый бой с реальностью выигран. Инструмент готов. Осталось найти тех, кто захочет его слушать.

Дверь не открылась — распахнулась, едва не сорвавшись с петель, словно в комнату вломился медведь-шатун.

На пороге стоял Петя Свиридов, сосед по комнате. Прозвище «Трактор» прилипло к нему на первом курсе, и достаточно было одного взгляда, чтобы понять почему. Петр был квадратным. Ширина плеч спорила с высотой дверного проема, руки напоминали узловатые корни дуба, а лицо, румяное, с носом-картошкой и соломенными бровями, излучало несокрушимое сибирское здоровье.

В руках Трактор держал фанерный посылочный ящик, обшитый по краям тканью, исписанной химическим карандашом.

— Живой, интеллигенция? — прогремел бас, от которого жалобно дзынькнула только что настроенная струна. — А я думал, ты тут с голодухи уже томик Блока грызешь.

Петя с грохотом опустил ящик на свою кровать. Сетка прогнулась до пола.

В комнате мгновенно изменилась атмосфера. Запах канифоли и старой пыли был безжалостно вытеснен ароматами копченого сала, чеснока и ржаного хлеба. Желудок Макса скрутило спазмом такой силы, что в глазах потемнело. Организм Севы Морозова, привыкший к пустым макаронам и чаю без сахара, требовал калорий.

— Мать прислала, — сообщил Петя, с хрустом отдирая крышку ящика гвоздодером. Гвозди визжали, сдаваясь грубой силе. — Сало, варенье брусничное, носки шерстяные. Налетай, пока я добрый. А то ветром сдует, смотреть страшно. Одни очки да уши остались.

Сопротивляться было бесполезно, да и глупо.

Макс сгреб со стола учебники, освобождая плацдарм. Петя тут же расстелил вчерашний номер «Литературной газеты». На передовицу с портретом какого-то ударника соцтруда лег шмат сала с розовыми прожилками, размером с кирпич. Рядом шлепнулись пучок зеленого лука, банка соленых огурцов и буханка черного, тяжелого, как камень, хлеба.

Трактор извлек из кармана перочинный нож, больше похожий на тесак, и принялся нарезать сало тонкими, почти прозрачными ломтиками.

— Чайник ставь, — скомандовал он, не глядя. — И кружки давай.

Макс послушно метнулся к подоконнику, включил электрочайник. Пока вода закипала, сел за стол.

Рука сама потянулась к хлебу. Откусил.

Вкус был ошеломляющим. В двадцать четвертом году хлеб был ватным, воздушным, напичканным разрыхлителями. Этот был плотным, кисловатым, влажным. Настоящим.

Сверху лег ломтик сала и кусок лука.

Зубы вонзились в мякоть. Резкая острота лука ударила в нос, вышибая слезу, соль обожгла язык, а жир мягко обволок нёбо. Это было гастрономическое откровение. Простая, грубая, честная еда.