Зал вздрогнул, как от удара током.

Люди в первых рядах инстинктивно закрыли уши.

Макс не отступал. Он управлял этим воем, меняя угол гитары. Он заставлял звук вибрировать, пульсировать.

Гриша ударил по открытой струне «Ми». Его бас, пропущенный через такой же перегруз, дал низкочастотный гул, от которого задрожали хрустальные подвески на люстрах.

Толик вступил не ритмом, а канонадой. Он молотил по томам так, словно хотел пробить их насквозь.

Это была не музыка. Это был звуковой террор.

— СЕРЫЕ СТЕНЫ!!! — заорал Макс в микрофон, перекрывая хаос.

Слова били наотмашь.

*«Воздух — бетон! Мы дышим камнями!»*

Звуковая волна, отражаясь от мрамора колонн, создавала тот самый резонанс, который рассчитал Толик. Стоячая волна накрыла партер.

У Феофана Златоустова перекосило лицо. Он схватился за сердце, открывая рот, как рыба, но его крика не было слышно. Ему стало физически плохо. Звук давил на вестибюлярный аппарат, вызывая тошноту и панику.

Лебедев у кулисы махал руками звукорежиссеру: «Вырубай! Вырубай всё!!!».

Но звукорежиссер в будке сидел, вжавшись в кресло, парализованный децибелами. Аппаратура вышла из-под контроля. Стрелки индикаторов легли вправо и там замерли.

— *ПЛАТИМ ПО СЧЕТУ! СТРАШНУЮ ПЛАТУ!*

Макс видел, как в зале начинается паника. Солидные люди в костюмах вскакивали, пятясь к выходу. Аркадий сполз под кресло, закрыв голову руками.

Это был триумф разрушения.

Лампы в *Regent*-ах раскалились добела. Из вентиляционных щелей повалил дым — едкий, сизый.

Но звук не пропадал. Он становился только злее, грязнее, превращаясь в сплошной скрежет металла о металл.

— *МЫ МОЛЧИМ, КАК ЯГНЯТА НА БОЙНЕ!!!*

На последнем слове Макс сорвал голос.

В этот момент внутри усилителя что-то лопнуло с сухим треском.

Вспышка.

Дым повалил клубами.

Звук оборвался не сразу, а с затухающим, умирающим стоном: *У-у-у-у-пшшшш…*

Свет в зале мигнул и погас — сработала защита на щитке. Колонный зал погрузился во тьму, разбавленную лишь аварийным освещением и дымом на сцене.

Тишина ударила по ушам больнее, чем шум.

В этой ватной, звенящей тишине слышно было только тяжелое дыхание Макса в микрофон и какой-то испуганный всхлип в партере.

Макс стоял в дыму. Гитара висела на плече бесполезным куском дерева.

Он сделал это.

Он не спел про Ленина. Он не покаялся.

Он плюнул системе в лицо кислотой.

Теперь всё. Теперь наручники.

Он ждал криков «Милиция!». Ждал топота сапог.

Но зал молчал. Шок был слишком глубок.

И вдруг, из самой глубины темного зала, с галерки, раздался хлопок.

Одинокий. Четкий.

*Хлоп.*

Потом еще один.

*Хлоп-хлоп.*

И еще.

Кто-то аплодировал. Неистово. Искренне.

Макс вгляделся в темноту, щурясь от едкого дыма.

Двери в конце зала приоткрылись, впуская луч света из фойе.

В этом луче стоял силуэт.

Женская фигура. Чемодан в руке.

Лена.

Она не уехала. Она вернулась.

Она стояла там, у выхода, и хлопала поднятыми над головой руками.

Она всё слышала. Она поняла.

Он не продался. Он сгорел, но не продался.

Макс почувствовал, как по щеке ползет слеза, смешиваясь с гарью.

Он посмотрел на Гришу. Тот сидел на полу, обнимая бас, и хохотал — беззвучно, истерически. Толик протирал очки, которые были целы, в отличие от его карьеры.

Из-за кулис выбежали люди. Дружинники, милиция, какие-то люди в штатском.

К сцене бежал Лебедев. Лицо его было белым от бешенства, губы тряслись.

— Взять их! — визжал он, срываясь на фальцет. — Арестовать! Всех! Это диверсия!

Макс отстегнул гитару. Положил её на сцену.

Медленно поднял руки.

Он смотрел не на бегущих к нему милиционеров. Он смотрел вдаль, на луч света в дверях.

Лена помахала ему рукой. И исчезла, растворилась в фойе.

Она свободна. Вадим свободен.

А он…

Он свое отыграл.

На запястьях щелкнули наручники. Холодная сталь.

— Гражданин Морозов, вы задержаны…

Макс не слушал. В его ушах всё еще звенел тот самый, последний аккорд. Аккорд свободы.

Его толкали к выходу, мимо перекошенного Феофана, которого отпаивали водой, мимо дымящихся останков *Regent*-а.

Всё кончено.

Или только начинается?

Ведь легенды рождаются именно так.

Звон в ушах не прекращался. Тонкий, назойливый писк, словно комар застрял где-то глубоко в черепной коробке — эхо вчерашнего звукового шторма. К акустическому похмелью примешивался запах. Густой, осязаемый смрад хлорки, давно не мытых тел, перегара и прокисшей капусты. Камера предварительного заключения на Петровке, 38, по уровню комфорта напоминала трюм невольничьего судна, а не гостиницу «Россия».

Макс открыл глаза. Потолок — грязный бетон в потеках сырости. Решетка на лампочке, дающей тусклый, желтушный свет. В голове шумело, но это была не боль, а скорее ватная тяжесть. Ощущение, будто мозг завернули в войлок.

Рядом, на широких деревянных нарах, зашевелилась гора тряпья. Гриша Контрабас. Басист застонал, пытаясь принять вертикальное положение. Лицо отекло, под левым глазом наливался фиолетовым цветом роскошный синяк — сувенир от дружинников, полученный уже за кулисами.

В углу сжался Толик. Без очков математик напоминал слепого крота, выброшенного на асфальт. Колени подтянуты к подбородку, плечи вздрагивают. Взгляд расфокусирован, устремлен в одну точку на полу.

«Обезьянник» был переполнен. Человек пятнадцать на десять квадратных метров. Мелкие карманники, взятые с поличным в трамвае. Профессиональные тунеядцы в растянутых свитерах. Мрачные алкаши, подобранные у пивных ларьков и теперь страдающие от абстиненции. Храп, кашель, матерная ругань и звон алюминиевых кружек сливались в монотонный гул.

— Живые… — прохрипел Гриша, ощупывая челюсть. — Севка, мы живые? Или это уже тот свет?

— Тот свет выглядит иначе. Там не пахнет портянками и «Беломором».

Макс сел, прислонившись спиной к холодной стене. Тело ломило. Ребра ныли после дружеских объятий милиции при погрузке в «воронок». Но внутри царило странное спокойствие. Пустота выжженного поля после битвы.

— Нас расстреляют? — голос Толика был едва слышен. Математик поднял голову, щурясь в полумраке. — Хищение в особо крупных… Диверсия на идеологическом мероприятии… Это вышка. Статья 93-прим.

— Отставить панику. — Макс потер лицо ладонями, пытаясь стереть остатки грима и копоти. — Расстреливают в подвалах, в одиночках. Тихо и без свидетелей. А здесь проходной двор. Свалили в кучу с бытовухой — верный знак, что не знают, что с нами делать. Скандал никому не нужен.

Гриша хмыкнул, сплюнув на грязный пол:

— Скандал уже есть. Ты видел рожу Златоуста? Феофана чуть кондратий не хватил. У него глаз дергался, как у паралитика.

Басист вдруг улыбнулся — криво, разбитой губой, но искренне. В глазах мелькнул бешеный огонек.

— А как мы врезали… Мама дорогая! У меня струны плавились. Реально, пальцы обожгло. Это был не звук, это был кузнечный пресс.