Толик надел очки. Его мозг, получив задачу, переключился с паники на расчеты.

— Акустическая обратная связь… Резонанс. Возникнет стоячая волна. При мощности *Regent 60* и объеме Колонного зала… Это будет не звук. Это будет инфразвуковой удар. У людей начнется паника. Головокружение. Тошнота.

— Именно, — Макс хищно улыбнулся. — Тошнота. Я хочу, чтобы их тошнило от нас. Я хочу устроить звуковой террор. Мы не просто споем песню протеста. Мы физически накажем их звуком.

Он подошел к Грише, положил руки ему на плечи.

— Мы сядем, Гриша. Скорее всего, сядем. За хулиганство. Но не за воровство. И не как предатели. Мы уйдем легендами. О нас будут говорить шепотом на каждой кухне следующие двадцать лет. «Синкопа», которая взорвала Дом Союзов. Ты готов разменять свою свободу на бессмертие?

В глазах старого лабуха зажегся огонек. Тот самый, который горел, когда он впервые услышал «Битлз».

— Бессмертие… — протянул он. — Красиво звучит. И рожа Феофана… Я бы многое отдал, чтобы увидеть, как его перекосит.

Он хлопнул ладонью по столу.

— А хрен с ним! Гулять так гулять! Ва-банк!

— Толик? — Макс повернулся к барабанщику.

Тот сидел, уставившись в пол.

— Вероятность благоприятного исхода стремится к нулю, — пробормотал он. — Но… математически это красивая задача. Создать хаос в упорядоченной системе. Энтропия.

Он поднял взгляд. За стеклами очков блеснула решимость отчаяния.

— Я с вами. Я настрою пластики так, чтобы они пробивали грудную клетку.

— Отлично. — Макс потер руки. — Тогда за работу. Нам нужно перепаять коммутацию.

— А Ленка? — спросил Гриша. — Без клавиш звук будет пустым.

Макс почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Лены нет. Мы теперь трио. Как *Cream*. Гитара, бас, барабаны. Звук будет суше, злее.

— Жалко, — вздохнул Гриша. — Она бы добавила визга.

— Справимся.

Всю ночь подвал напоминал мастерскую безумных ученых.

Пахло канифолью и паленой изоляцией.

Толик рассчитывал углы расстановки колонок, чтобы получить максимальный фидбэк.

Гриша перетягивал струны на басу, ставя самые толстые, какие нашел, чтобы дать низы.

Макс вскрыл заднюю панель *Regent*.

Он делал то, что в 1971 году считалось варварством, а в 90-е стало классикой гранжа. Он шунтировал лимитеры. Он убирал предохранители, которые защищали лампы от перегрузки.

Усилитель должен был работать на 120% мощности. Пусть он сгорит к чертям в конце песни. Пусть лампы взорвутся. Главное — выдать этот запредельный рев.

— Севка, — спросил Гриша под утро, когда они курили, сидя на полу среди проводов. — А страшно?

— Страшно, — честно ответил Макс. — Но знаешь, что страшнее? Стать тем, кем хочет видеть меня Лебедев.

— Это да… — басист выпустил кольцо дыма. — Я вот думаю… Может, это и есть рок? Не слава, не бабки, не девки. А когда ты стоишь против всего мира с одной гитарой.

— Это и есть рок, Гриша.

В пять утра всё было готово.

Аппаратура стояла, ощетинившись перепаянными разъемами. Это были уже не музыкальные инструменты. Это были звуковые пушки.

Они не репетировали. Смысла не было. Завтрашний перформанс должен был строиться на импровизации и ярости.

Макс посмотрел на своих бойцов.

Гриша, небритый, с мешками под глазами, но спокойный, как скала.

Толик, нервный, протирающий очки, но уже не дрожащий.

Его армия.

— Поспите пару часов, — сказал Макс. — Днем за нами приедет машина. На саундчек нас не пустят, сказали — всё отстроено. Это к лучшему. Сюрприз будет полным.

Он вышел в коридор, оставив друзей дремать на диване.

Подошел к телефону-автомату в холле (внутреннему).

Снял трубку. Гудок.

Он хотел позвонить Лене. В Ленинград. Узнать номер через справочную было реально.

Просто услышать голос. Сказать «прости». Сказать «я не сдался».

Но палец замер над диском.

Нет.

Если он позвонит, КГБ зафиксирует. Они поймут, что она всё еще важна для него. Это подставит её под удар.

Пусть она думает, что он предатель. Пусть ненавидит. Так ей будет безопаснее.

Макс повесил трубку.

Он вернулся в подвал, сел в угол, обняв гитару.

Черный *Fender Stratocaster* (на самом деле — переделанная чешская *Jolana*, но в его руках она звучала как *Fender*).

Завтра эта гитара станет детонатором.

Он закрыл глаза, представляя себе Колонный зал. Хрустальные люстры. Бархатные кресла. Сытые лица номенклатуры.

И звук.

Звук, который сметет их уверенность в завтрашнем дне.

«Серые стены».

Завтра эти стены рухнут.

И пусть обломками придавит и его самого — плевать.

Главное — музыка будет звучать. Громко. Очень громко.

Колонный зал Дома Союзов сиял, как бриллиант в короне империи. Тысячи хрустальных подвесок на люстрах дрожали от пафоса, которым был пропитан воздух. Белый мрамор колонн, красный бархат кресел, лепнина — всё здесь было создано для того, чтобы человек чувствовал себя маленьким винтиком в великом механизме.

За кулисами пахло пылью и валерьянкой.

Макс поправил воротник белоснежной рубашки. Лебедев настоял на дресс-коде: черный низ, белый верх, комсомольские значки. Никаких джинсов. «Синкопа» выглядела как образцово-показательный ансамбль из дома пионеров, только глаза у музыкантов были не пионерские.

У Гриши глаза были стеклянными от напряжения. У Толика — бегали за линзами очков, вычисляя акустические параметры зала.

— Объявляется финалист смотра! — голос конферансье звучал торжественно и елейно. — Студенческий ансамбль «Синкопа»! Художественный руководитель — Севастьян Морозов. Песня «Верность»!

Зал вежливо захлопал. В партере сидел цвет номенклатуры. Секретари райкомов, заслуженные деятели культуры, ветераны сцены.

В первом ряду, развалившись в кресле, сидел Феофан Златоустов. На его лице играла улыбка сытого кота, который загнал мышь в угол и теперь наблюдает, как она молит о пощаде. Рядом с ним — Аркадий, сияющий злорадством.

А у правой кулисы стоял Игорь Петрович Лебедев. Он скрестил руки на груди и кивнул Максу.

«Давай. Кайся. И будешь жить».

Макс вышел на сцену. Следом вышли Гриша с басом и Толик, севший за чужую, казенную установку *Amati*. Свои инструменты им не разрешили, только гитары. Но *Regent* стояли. Те самые, перепаянные ночью. Черные монолиты на заднем плане, похожие на надгробия.

Свет софитов ударил в глаза, ослепляя.

Макс подошел к микрофону.

В зале повисла тишина. Все ждали покаяния. Ждали правильных слов о любви к Родине.

Макс обвел взглядом зал. Увидел эти сытые, уверенные лица. Увидел Феофана, ожидающего триумфа. Увидел Лебедева, держащего руку на пульсе его судьбы.

Он улыбнулся. Широко, страшно.

— Эта песня посвящается, — произнес он в микрофон. Голос был спокойным. — Посвящается тем, кто строит стены. И тем, кто за ними молчит.

Лебедев дернулся. Улыбка сползла с лица Феофана.

Макс повернулся к усилителям.

Он не взял аккорд.

Он просто подошел к своему *Regent*-у вплотную, развернув гитару датчиками к динамику. И наступил на педаль фузза, выкрученную на максимум.

*И-И-И-У-У-У-У-У!!!*

Звук не родился — он взорвался.

Это был визг, переходящий в рев турбины. Обратная связь, умноженная на предельную мощность ламп, лишенных защиты.