Затем — голос. Тихий, прерывистый, словно говорящий стоял вплотную к микрофону, касаясь губами мембраны.

— Сева… Мы здесь. Мы слышим. Ты не в яме. Ты на сцене. Вся Москва — твой зал.

Голос Лены дрожал, но в этой дрожи была сталь. Она не плакала. Она вела репортаж с передовой, передавая шифровку окруженному гарнизону.

— Тут дождь. И Вадим здесь. И Жора. Мы запустили ленту. Твой скрежет теперь везде. А сейчас… слушай.

Щелчок. Резкая склейка пленки.

Акустика изменилась. Исчезла интимная тишина комнаты, ворвался гул большого помещения. Звон стекла, обрывки смеха, гитарный перебор где-то на заднем плане. Эхо кухни, в которой решаются судьбы мира.

Кто-то кашлянул.

И вдруг — тишина. Вязкая, почти осязаемая.

Из динамиков, сквозь тысячи километров тайги и колючей проволоки, вырвался хриплый баритон. Тот самый. С характерной трещиной, с напором, от которого обычно лопаются струны.

— Ну, здравствуй, бродяга.

Мурашки побежали по бритому затылку, скатываясь по позвоночнику ледяной волной.

— Говорят, ты там стены строишь? Дачи генералам возводишь? Дело полезное. Только смотри, себя в бетон не закатай.

Пауза. Слышно, как чиркнула спичка, как глубоко затянулся человек на том конце провода.

— Девочка твоя принесла запись. Лопата с проводами… Сильно. Зубами по стеклу. Зло берет, да? Пусть берет. Злость — топливо хорошее, когда бензина нет.

Резкий удар по струнам акустической гитары. Не аккорд — выстрел.

— Ломай стены, солдат. Но главное — струну внутри не порви. Она у тебя натянута до предела, слышу. Если порвется — тишина наступит. А тишина — это смерть. Не сдыхай там. Рви, хрипи, вой, но звучи.

Голос стал тише, доверительнее.

— Вернешься — найди. Споем. У меня тут тоже… Гамлет с гитарой, мать его. Бывай.

Щелчок. Шипение пустой ленты.

Кассета крутилась, наматывая секунды пустоты, но в каптерке стоял грохот.

В ушах звенело.

Это был не просто привет. Это была инициация. Посвящение в рыцари ордена Хриплых.

Главный бунтарь страны, идол миллионов, протянул руку через колючку и сказал: «Ты свой».

Слеза, скупая, злая, скатилась по щеке, оставляя горячий след на трехдневной щетине.

Не от жалости к себе. От ярости. От восторга. От осознания масштаба происходящего.

Здесь, в вонючей каптерке, среди кирзовых сапог и списанных противогазов, только что замкнулась электрическая цепь.

«Синкопа» больше не студенческая группа. Это голос поколения, загнанного в стройбат, но не сдавшегося.

Невозможно просто сидеть. Нельзя оставить этот посыл без ответа.

Энергия требовала выхода. Если не выплеснуть её сейчас — разорвет грудную клетку.

Рука потянулась к столу.

Там лежал он. «Франкенштейн». Уродливый, черный от гудрона, с кривым грифом и струнами из стального троса.

Инструмент лег в ладонь привычной тяжестью. Доска от ящика с противогазами, ставшая продолжением тела.

Тумблер «Ригонды» щелкнул. Лампы усилителя, уже разогретые кассетой, налились зловещим малиновым светом.

Громкость — на максимум.

Пусть Лом проснется. Пусть замполит прибежит. Плевать.

Сейчас здесь не воинская часть 55204. Сейчас здесь филиал Таганки.

Пальцы левой руки впились в жесткие струны, не чувствуя боли. Мозоли превратились в камень.

Правая рука сжала медиатор — пятикопеечную монету, заточенную об асфальт.

Вдох.

Удар.

*КХХХ-РРР-А-А-Н-Г-Г!!!*

Звук ударил в стены каптерки, отразился от стеллажей, заставил задребезжать стекла в рамах.

Это был не чистый тон. Это был рык раненого зверя. Скрежет металла о металл. Грязь, фузз, дисторшн.

«Ригонда» захлебывалась, выдавая перегруз, который не снился западным рокерам.

Аккорд Е. Ми-мажор. Открытый. Мощный.

Ответ Москве. Ответ Высоцкому.

*«Я слышу. Я жив. Я звучу».*

Второй удар.

*ДЖЖЖ-УМММ!*

Ритм пошел. Тяжелый, вязкий, как шаги в кирзовых сапогах по глине.

Нога отбивала такт по деревянному полу.

*Тум… Тум-тум… БАМ!*

В голове рождались слова. Не про любовь. Про бетон. Про серые бушлаты. Про то, как ломаются черенки лопат, но не ломаются люди.

Вибрация инструмента передавалась в грудь, резонируя с сердцем.

Казалось, этот звук сейчас расплавит снег за окном. Разрушит забор. Сожжет вышки.

Стены действительно падали. В ментальном плане их больше не существовало.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял дневальный — заспанный, испуганный, с повязкой на рукаве.

— Морозов! Ты сдурел⁈ — зашипел он, косясь в коридор. — Дежурный по части идет! Вырубай шарманку! На губу захотел?

Рука легла на струны, глуша вибрацию.

Звук оборвался, оставив в воздухе густое электрическое гудение.

— Спокойно, боец, — голос прозвучал хрипло, почти как у Высоцкого. — Это была проверка связи.

— Какой связи? С кем? С Марсом?

— С центром.

Тумблер вниз. Лампы начали медленно гаснуть.

«Франкенштейн» вернулся на стол.

Севастьян встал. Адреналин бурлил в крови, прогоняя усталость.

Страха не было. После такого благословения страха быть не может.

Даже если сейчас зайдет дежурный офицер, даже если дадут трое суток ареста — это ерунда.

Главное произошло.

Взгляд упал на кассету.

Она лежала рядом с банкой сгущенки. Маленький пластмассовый артефакт, изменивший всё.

Коробка с автографом отправилась в самый надежный тайник — под двойное дно ящика с радиодеталями. Туда никто не полезет.

Завтра утром, на разводе, будет холодно. Будет мат прапорщика. Будет тяжелая, тупая работа.

Но теперь у этой работы появился саундтрек.

Севастьян подошел к окну. Протер пальцем запотевшее стекло.

Там, в темноте, мела метель. Но сквозь снежную круговерть, казалось, пробивались огни далекого города.

«Рви струны, солдат».

Он улыбнулся своему отражению в темном стекле. Лысый череп, ввалившиеся щеки, горящие глаза.

— Порвем, Владимир Семенович. Обязательно порвем. И струны, и стены.

Он вернулся к нарам, сооруженным из табуретов.

Спать осталось часа три.

Но это будет сон победителя.

Завтра начнется новый день. День 72-й от начала службы.

И это будет день рок-н-ролла.

Стройбат-рока.

Севастьян закрыл глаза, но музыка в голове не стихла. Она только набирала обороты, сплетаясь с ритмом сердца и шумом ветра в вентиляции.

Всё только начинается.

Апрель 1974 года в Подмосковье выдался слякотным, но пахнущим свободой. Снег, почерневший и осевший, отступал, обнажая рыжую глину и остовы прошлогодней травы. Воздух звенел от капели и далекого гула реактивных двигателей с соседнего аэродрома.

На объекте «Баня-Люкс» работа кипела не по уставу, а по нотам.

Кирпичная кладка росла с пугающей скоростью.

— *Чвак!* — шлепок раствора.

— *Тук-тук!* — удар кирочкой.

— *Шррр…* — затирка шва.

Ритм был идеальным. Синкопированным.

Макс сидел на стопке поддонов, лениво покачивая ногой в хромовом сапоге. Сапог был «гармошкой» — голенище специально смято в аккуратные складки, признак высшей касты, «дембеля». Ремень на бедрах висел свободно, пряжка, выгнутая и отполированная пастой ГОИ до зеркального блеска, сияла на солнце. Воротничок гимнастерки расстегнут, обнажая тельняшку (неуставную, но кто посмеет сказать слово?).