В каптерке повисла тишина, нарушаемая лишь гудением трансформатора.

Напротив, прислонившись задом к стеллажу с противогазами, стоял Лом. Ефрейтор буравил посылку взглядом таможенника, обнаружившего контрабанду. В его глазах читался калькулятор: сколько пачек курева, сколько сахара, сколько тепла можно извлечь из этого куба фанеры.

— Вскрывай, — команда прозвучала сухо, как щелчок затвора. — Положено досматривать. Вдруг бомба. Или водка.

Гвоздодер впился в крышку. Скрип выдираемых гвоздей резанул по ушам. Фанера хрустнула, поддаваясь.

Крышка отлетела в сторону.

Внутри — слой мятых газет «Правда».

Бумага полетела на пол.

Под ней открылась пещера Али-Бабы.

Сверху лежали шерстяные носки — толстые, колючие, явно ручной вязки. Рядом — три банки сгущенки с сине-белыми этикетками. Пачка индийского чая «со слоном». Пакет с сушками.

Но взгляд Лома прикипел не к еде.

В углу, среди тряпья, краснел твердый прямоугольник.

*Marlboro*.

Настоящий. Импортный. В мягкой пачке.

Ефрейтор сглотнул. Кадык дернулся. В стройбате, где курили «Приму» и махорку, американские сигареты были валютой тверже золота. За одну такую сигарету можно было купить наряд вне очереди. За пачку — душу.

Рука Севастьяна нырнула в ящик.

Пачка *Marlboro* взлетела в воздух и по дуге приземлилась прямо в широкую ладонь Лома.

— Грев, — коротко бросил Морозов. — За беспокойство.

Лом поймал пачку рефлекторно. Поднес к носу. Втянул запах вирджинского табака и фольги. Лицо ефрейтора, обычно напоминавшее кирпич, разгладилось. Злоба ушла, уступив место благоговейному кайфу.

— Уважаю, — буркнул он, пряча сокровище в нагрудный карман. — Живи. А сгущу?

— Бери одну. Остальное парням раздам.

Одна банка перекочевала к Лому. Налог уплачен. Таможня дает добро.

Теперь — главное.

Руки разгребли носки и пакеты с пряниками.

На самом дне, завернутая в серый пуховый свитер, лежала небольшая картонная коробка.

Не бобина. Кассета. Компакт-кассета для портативного магнитофона. Редкость. Техническая новинка. В Союзе таких аппаратов — по пальцам пересчитать, но у замполита Скворцова в сейфе лежал трофейный *Philips* или ранняя советская «Десна» — Севастьян видел.

Коробка легла в ладонь.

На белом картоне тушью нарисована лопата с проводами. «Франкенштейн».

А поверх рисунка — надпись. Размашистая, летящая, сделанная толстым маркером.

*«Рви струны, солдат…»*

Дыхание перехватило.

Почерк знакомый. Виденный на фотографиях, в самиздатовских распечатках текстов.

Высоцкий.

Это было невозможно. Нереально. Сюрреализм. Где стройбат, а где Таганка?

Но подпись стояла. Черная, жирная, настоящая.

— Чё там? — Лом вытянул шею, закуривая только что подаренное *Marlboro*. Дым — ароматный, сладкий — поплыл по каптерке, заглушая вонь портянок. — Письмо от мамки?

— От Бога, — тихо ответил Морозов, накрывая коробку ладонью.

— Чего?

— Музыка, говорю. Новая запись.

— А-а… Блатняк?

— Круче. Жизнь.

Коробка скользнула в глубокий карман галифе. Ближе к телу.

Лом выпустил колечко дыма, лениво ковыряя носком сапога рассыпанные газеты.

— Смотри, студент. Музыка — это хорошо. Но завтра бетон лить. Если не выспишься — лопата из рук выпадет. Я тебя страховать не буду.

— Не выпадет.

— Ну бывай. Сгущенку спрячь, а то крысы двуногие сожрут.

Дверь каптерки скрипнула. Тяжелые шаги ефрейтора стихли в коридоре.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Наполненной.

В кармане жгла бедро кассета.

Ящик был распотрошен. Свитер, носки, чай — все это было важно для тела. Тепло, калории.

Но в маленьком куске пластика с коричневой лентой внутри была энергия, способная взорвать этот бетонный мешок.

Конверт.

Среди вещей нашелся конверт. Не вскрытый цензурой — видимо, передали через знакомых проводников или вложили так глубоко, что лейтенант поленился лезть.

Бумага рванулась под пальцем.

Записка.

Почерк Лены. Округлый, быстрый.

*«Сева! Мы сделали это. Высоцкий слушал. Он написал это сам. Твоя лопата теперь знаменита. Мы с Жорой запустили тираж. Деньги будут. Грише и Толику уже отправили. Держись. Вся Москва слушает твой скрежет. Ты не один. Включи кассету. Там сюрприз».*

Севастьян опустился на табурет.

Ноги вдруг стали ватными.

Высоцкий слушал. Москва слушает.

Две недели назад казалось: жизнь кончена. Яма, роба, забвение.

А сейчас…

Он достал кассету. Посмотрел на автограф.

*«Стены падают, песни остаются».*

Благословение. Охранная грамота от главного бунтаря страны.

Взгляд упал на «Комету».

Этот магнитофон — катушечный. Кассету в него не вставишь.

Проблема.

В сейфе замполита есть «Десна». Ключ от сейфа — у замполита.

Но есть каптерка. Есть смекалка. И есть ночь.

Взгляд метнулся по полкам.

Списанный диктофон? Нет.

Старый лентопротяжный механизм от какой-то спецтехники?

Нет.

Нужно разобрать кассету. Вытащить пленку. Перемотать на бобину.

Риск. Пленка в кассете узкая, тоньше обычной. Скорость другая.

Но «Комета» — зверь всеядный. Если пустить ленту аккуратно, по центру головки…

Или…

В углу, под брезентом, стоял еще один аппарат. Лингафонный проигрыватель, принесенный из учебного класса на профилактику. Там был кассетный блок.

Точно.

Принесли вчера. Жаловались, что жует пленку.

Руки сами потянулись к отвертке.

Починить. За полчаса. Пассик заменить, головку протереть спиртом (одеколоном). Вывести звук на «Ригонду».

Работа закипела.

Банка сгущенки так и стояла открытой на столе, забытая. Свитер валялся на полу.

Все внимание — механике.

Винты выкручивались, крышки снимались.

Нутро лингафонного аппарата было пыльным, но живым.

Причина поломки — грязь на прижимном ролике. Ерунда.

Ватка, смоченная в «Шипре», сняла черный налет.

Провода от динамика оторваны и прикручены к входу «Ригонды».

Усиление. Ламповый звук для кассетного голоса.

Готово.

Аппарат собран. Некрасивый, без крышки, но рабочий.

Кассета с автографом легла в отсек.

Щелчок крышки.

Палец завис над кнопкой «Пуск».

В каптерке было холодно, несмотря на «козла». Но пот катился по спине градом.

Сейчас произойдет встреча. Встреча с миром, который остался там, за забором.

Свобода упакована в магнитный слой.

Нажать.

Услышать.

Выжить.

Кнопка утопилась с мягким щелчком.

Шуршание.

Индикатор «Ригонды» дрогнул, оживая.

Сквозь эфирный шум пробился звук дождя. Настоящего, московского дождя, бьющего по подоконнику на Сретенке.

И дыхание. Живое, близкое.

В эту секунду в каптерке не было солдата стройбата. Был продюсер, который получил свой платиновый диск.

И цена этому диску была — жизнь.

Шуршание ленты в динамиках «Ригонды» заполнило тишину каптерки, отодвигая на второй план гул самодельного обогревателя и вой вьюги за стеной. Сквозь магнитный «песок» и треск старой записи проступил звук.

Не музыка.

Дождь.

Ритмичный, влажный стук капель по жестяному карнизу. Звук, который невозможно подделать. Так звучит весна на Садовом кольце. Так звучит свобода, пахнущая мокрым асфальтом и тополиными почками.