— Вы к кому, молодые люди? — путь им преградила женщина с высокой прической и мундштуком в тонких пальцах. Хозяйка или, может быть, чья-то муза. Взгляд у нее был оценивающий, сканирующий на предмет «свой-чужой».
Лена выпрямилась. Стряхнула капли дождя с плаща.
— Мы к Владимиру Семеновичу. У нас передача.
— От кого? — женщина приподняла бровь. — От Марины?
— От солдата, — твердо сказала Лена. — Из стройбата.
Женщина хмыкнула, но посторонилась. Слово «солдат» здесь, в этой среде, имело вес. Оно пахло тюрьмой, лагерем, судьбой — темами, которые были священны для круга Высоцкого.
— Он на кухне. Только не лезьте с автографами, он после «Гамлета» сам не свой. Нерв оголен.
Они протиснулись сквозь толпу в комнате. Кто-то пел под гитару Окуджаву, кто-то спорил о Тарковском. Вадим шел за Леной, как тень, вжимая голову в плечи. Он узнавал лица с киноэкранов и чувствовал себя самозванцем на пиру богов.
Кухня была маленькой, прокуренной до синевы.
За столом, уставленным пустыми бутылками и тарелками с засохшим сыром, сидело несколько человек.
Но Лена видела только одного.
Владимир Высоцкий сидел у окна, расстегнув ворот черной рубашки. Он выглядел смертельно усталым. Лицо серое, под глазами глубокие тени, на шее вздулись вены. Он курил, жадно затягиваясь, и крутил в руках граненый стакан с чаем (или коньяком — по цвету не разобрать).
Он молчал, слушая, как бородатый мужчина что-то эмоционально рассказывает, размахивая вилкой.
Высоцкий был здесь, но одновременно где-то очень далеко. Может быть, все еще в Эльсиноре.
Лена шагнула к столу.
— Владимир Семенович.
Разговоры на кухне стихли. Все посмотрели на мокрую девчонку в дешевом плаще.
Высоцкий медленно повернул голову. Его взгляд — тяжелый, пронзительный, с той самой знаменитой хрипотцой во взоре — уперся в Лену.
— Чего тебе, девочка? — голос был тихим, севшим после спектакля.
Лена положила на липкую клеенку стола картонную коробку.
На белом фоне черной тушью был выведен кривой рисунок: доска, гриф, провода. И подпись: *«СИНКОПА. Концерт с дымком»*.
— Это вам.
— Что это? — Высоцкий взял коробку, повертел в руках. Усмехнулся, глядя на рисунок. — Лопата с проводами?
— Гитара, — сказала Лена. — Ее сделал мой друг. В стройбате. Из мусора и телефонных трубок. Потому что играть не на чем, а молчать он не может.
В глазах Высоцкого мелькнул интерес. Он отставил стакан.
— В стройбате, говоришь? За что замели?
— За песню. В Доме Союзов. Он врубил усилители на полную и спел про серые стены вместо гимна партии. Его не посадили, чтобы шума не было. Отправили строить дачи генералам. И гнить.
Лена набрала воздуха в грудь.
— Он не сломался. Он там, в грязи, собрал этот инструмент. И пишет, что ритм остался. Послушайте. Пожалуйста. Там всего три минуты.
Бородатый мужчина попытался вмешаться:
— Володя, ну зачем тебе эта самодеятельность? Мало ли психов…
Высоцкий поднял руку, останавливая его.
— Подожди, Боря. Лопата с проводами… Это красиво. Это по-нашему.
Он огляделся. На холодильнике стоял шикарный импортный магнитофон *Grundig*.
— А ну-ка, поставь, — кивнул он Лене.
Лена подошла к аппарату. Руки дрожали так, что она с трудом попала лентой в прорезь головки.
Щелчок. Шуршание.
На кухне повисла тишина. Люди, привыкшие к бардовской песне, к тонким смыслам, ждали чего-то наивного.
Но из динамиков *Grundig* вырвался хаос.
Гул перегруженных ламп. Скрежет.
И голос Севастьяна — искаженный, злой, пробивающийся сквозь помехи:
*«Эта песня посвящается тем, кто строит стены…»*
А потом грянул тот самый аккорд.
Аккорд-взрыв.
Бородатый поморщился, закрыв уши. Кто-то хихикнул.
Но Высоцкий не смеялся.
Он подался вперед, вцепившись пальцами в край стола. Его ноздри раздувались.
Он слушал не ноты. Там не было нот в привычном понимании.
Он слушал нерв.
Он слышал тот самый надрыв, которым жил сам. Крик человека, которого загнали в угол, но который продолжает огрызаться.
*«Платим по счету! Страшную плату!»*
Запись была ужасной. Грязь, шум, визг.
Но в этой грязи была правда.
Пленка кончилась, хлопнув хвостом по катушке.
Тишина на кухне стала вязкой.
Высоцкий молчал минуту. Он закурил новую сигарету от окурка предыдущей.
— Как звать парня? — спросил он, не глядя на Лену.
— Севастьян. Сева Морозов.
— Морозов… — Высоцкий выпустил дым в потолок. — Злой он. Ишь как железом скрежещет. Будто зубами по стеклу.
Он посмотрел на Лену. В его глазах больше не было усталости. В них горел огонь соучастия.
— Это не музыка, девочка. Это рвота души. Но… — он усмехнулся, и от этой улыбки стало теплее. — Но это настоящая рвота. Кровью.
Он придвинул к себе коробку с пленкой.
— Маркер есть?
Хозяйка квартиры, та самая женщина с мундштуком, молча протянула ему толстый фломастер.
Высоцкий размашисто, почти рвя картон, написал на обложке несколько слов.
Потом поднял глаза на Лену.
— Передай ему… пусть не сдыхает там. Стройбат — это школа. Я тоже не в консерваториях учился. Улицу надо знать.
Он постучал пальцем по рисунку лопаты.
— А инструмент этот… Франкенштейн, говоришь? Хорошее имя. Мы все тут немного Франкенштейны. Сшиты из кусков, а жить хотим.
Он протянул коробку Лене.
— Держи. И скажи ему: если вернется и не скурвится — пусть найдет меня. Споем. У меня голос тоже не сахар, может, и споемся.
Лена прижала коробку к груди, как икону.
— Спасибо, Владимир Семенович.
— Иди, — махнул он рукой, наливая себе в стакан новой порции. — Иди, пока дождь не кончился. И береги его. Таких буйных мало осталось.
Она попятилась к выходу. Вадим, который все это время стоял у стены, белый как мел, кивнул Высоцкому и выскочил в коридор первым.
Они пробрались через прихожую, схватили свои плащи и вывалились на лестничную клетку.
Только там, в прокуренном подъезде, Лена посмотрела на надпись.
На белом картоне, поверх нарисованной лопаты, характерным летящим почерком Высоцкого было написано:
*«Рви струны, солдат. Стены падают, песни остаются. Жму руку. В. Высоцкий».*
Лена прислонилась спиной к холодной стене. Ноги подкашивались.
— Ты видела? — шепотом спросил Вадим, протирая очки, которые снова запотели. — Он… он благословил его. Вадик, ты понимаешь? С этой надписью… эта пленка теперь стоит не двадцать пять рублей. Она бесценна.
— Мы будем продавать копии, — сказала Лена, бережно убирая коробку в сумку. — А этот оригинал я отправлю Севе. В посылке. Чтобы он знал, что его слышат не только крысы в каптерке.
Она улыбнулась. Впервые за две недели улыбка была счастливой.
— Поехали к Жоре. У нас много работы.
Они побежали вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.
На улице все так же лил дождь, но теперь он казался не серым, а серебряным.
В Москве рождалась легенда. И крестным отцом этой легенды стал Гамлет с гитарой.
Фанерный ящик весом в восемь килограммов занял половину верстака. Грубый, шершавый, с печатями из сургуча, пахнущий вокзалом, мазутом и далеким домом. На крышке химическим карандашом выведено: *«Рядовому Морозову. Лично в руки»*.
