Петя наблюдал за жующим соседом с довольной ухмылкой, наливая заварку в граненые стаканы. Жидкость была черной, как деготь.

— Ешь, ешь. А то Штерн тебя на зачете перекусит и не заметит. — Петя отправил в рот кусок огурца, хрустнул так, что, казалось, лопнула барабанная перепонка. — Кстати, слышал? Старик лютует. Галку с потока отчислили. За «идейную незрелость».

Макс проглотил кусок, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мозг начал работать яснее.

— Что именно незрелого нашла у Галки кафедра? Юбку не той длины?

— Стихи, — буркнул Петя, дуя на чай. — Написала что-то про тоску и осенние лужи. Штерн орал, что советский студент тосковать права не имеет. Ему положено гореть энтузиазмом. Так что ты, Севка, со своими березками поаккуратнее. Лучше про БАМ напиши. Или про урожай. Надежнее будет.

Трактор кивнул на гитару, лежащую на кровати Макса.

— Опять бренчать будешь? Окуджаву мучить?

— Нет.

— А кого? Визбора? «Милая моя, солнышко лесное»? — Петя фальшиво пропел строчку, размахивая луковицей как дирижерской палочкой. — Бросил бы ты это, Сев. Не твое. Голос у тебя тихий, пальцы слабые. Вон, Аркашка Златоустов — вот это глотка! Вчера в столовой читал поэму про сталеваров — у буфетчицы стаканы дрожали. Говорят, его на городской конкурс выдвигают. Будущий Маяковский, не меньше.

Имя резануло слух. Аркадий Златоустов. Память Севы услужливо подсунула образ: лощеный пижон в импортном пиджаке, любимец ректората, вечно окруженный стайкой восторженных первокурсниц. Тот самый, кто на прошлом семинаре назвал стихи Морозова «бледным лепетом чахоточной барышни».

Макс отставил стакан. Стекло звякнуло о столешницу.

— Глотка — это для рынка полезно, — сказал он спокойно. — Арбузами торговать. А в поэзии, Петь, главное не громкость. Главное — ритм. И правда.

Петя замер с куском сала на полпути ко рту. Удивленно моргнул белесыми ресницами. Раньше Сева на подколки про Златоустова лишь грустно вздыхал и тупил взор.

— Ишь ты… — протянул Трактор. — «Ритм». Осмелел на маминых харчах? Или перегрелся? Глаза у тебя какие-то… шальные. Блестят, как у кота мартовского.

Макс взял со стола гитарный медиатор, вырезанный из старой пластиковой линейки (еще одна находка в ящике стола). Подкинул его в воздух, поймал.

— Просто надоело быть «тихим», Петь. Златоустов берет горлом, потому что сказать ему нечего. Пустая бочка гремит громче, физика, седьмой класс. А мы пойдем другим путем.

— Каким это? — Петя настороженно отодвинулся.

— Синкопированным.

Трактор почесал затылок широкой ладонью, явно не поняв термина, но решив не переспрашивать, чтобы не ронять авторитет.

— Ну-ну. Синкопированным… Смотри, досинкопируешься до отчисления. Штерн таких умных на завтрак ест. Ладно, доедай, я пока чемодан разберу. Там еще варенье было, если не разбилось.

Макс допил крепкий, вяжущий рот чай. Взгляд упал на гитару. Теперь, сытый, он чувствовал прилив сил. Пальцы, несмотря на порезы, зудели от желания коснуться струн.

Петя был прав в одном: Сева Морозов был слаб. Но Севы больше нет. Здесь сидит тот, кто умеет держать удар. И Златоустову, и Штерну, и всей этой бронзовой эпохе придется с этим считаться.

— Спасибо, Петь. Сало — мировое.

— А то! — гордо отозвался сосед, ныряя головой в ящик. — Сибирь! Сила!

Макс встал, чувствуя, как пол под ногами стал тверже. Обед закончен. Пора проверить, на что способен этот мир. И на что способен он сам.

Солнце сменило гнев на милость. Теперь оно не било в глаза, а густо, маслянисто заливало комнату янтарным светом. Закат в Москве семьдесят первого был долгим, тягучим, окрашивая облупленные стены общежития в благородное золото. Пылинки танцевали в лучах, словно крошечные мотыльки.

Петя, насытившись и подобрев, умчался на вахту звонить в деревню — отчитываться о доставке провизии. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далеким шумом Садового кольца да редким скрипом половиц.

Макс сидел на подоконнике, прижав к груди корпус «ленинградки». Гитара остыла после «операции», дерево привыкло к новому натяжению струн. Настало время тонкой настройки.

Левая рука едва касалась струны над двенадцатым ладом. Правая мягко цепляла её подушечкой.

Дзынь.

Флажолет.

Звук чистый, высокий, похожий на колокольчик. Он не умирал мгновенно, как раньше, а висел в воздухе, медленно затухая, рассыпаясь на обертоны.

Пятая струна. Седьмой лад.

Дзынь.

Диссонанс. Биение звуковых волн резало слух — «уа-уа-уа». Надо подтянуть.

Поворот колка. Скрип. Снова щипок.

Биение замедлилось, растянулось и исчезло, слившись в единый, ровный гул. Унисон.

Макс прикрыл глаза. В этом было что-то медитативное. Превращать хаос в порядок. Заставлять дешевую фанеру петь голосом, которого у неё никогда не было. В двадцать первом веке тюнеры-прищепки делали это за секунду, убивая магию процесса. Здесь приходилось слушать. Слушать по-настоящему.

Дверь была приоткрыта для сквозняка. Шагов в коридоре он не услышал — заглушила сосредоточенность. Услышал только, как изменилась акустика комнаты. Кто-то стоял на пороге, поглощая звук.

Заглушил струны ладонью. Обернулся.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку. В руках — пустой коробок спичек.

Лена Ветрова.

Память Севы тут же подкинула ворох сентиментальных образов: «карие очи», «нежный стан» и прочую чепуху, достойную плохих романсов. Макс отогнал этот шум, включив режим профессиональной оценки.

Симпатичная. Даже очень. Не кукольной, плакатной красотой советских кинозвезд, а живой, острой. Темные волосы подстрижены под каре — модно, по-французски. Платье ситцевое, простое, в мелкий цветок, но сидит идеально, подчеркивая талию. На шее — легкий газовый платок.

Но главное — глаза. Умные, с прищуром. Она смотрела не на него, а на гитару.

— Спички кончились, — сказала она вместо приветствия. Голос низкий, грудной. Таким хорошо читать сказки на ночь или объявлять воздушную тревогу. — Думала у Трактора стрельнуть, а тут… концерт.

Она шагнула внутрь, не спрашивая разрешения. В общаге границы условны.

— Не концерт. Техобслуживание, — Макс сполз с подоконника, но инструмент из рук не выпустил. — Спички на столе, рядом с салом. Бери.

Лена подошла к столу, взяла коробок, но уходить не спешила. Покрутила спички в пальцах, снова перевела взгляд на гитару.

— Ты купил новую? «Музиму»? Или гэдээровскую?

— Нет. Это всё та же «ленинградка». Просто прошла курс реабилитации.

— Странно. — Она наклонила голову, прислушиваясь к эху в голове. — Я через стенку слышала, как ты настраивал. Флажолетами. Раньше ты так не умел. Раньше ты её просто мучил, пока она не сдавалась. А сейчас… чисто звучит. Строй держит.

Макс усмехнулся. Сева был для неё понятным: милый, неуклюжий, предсказуемый. Сбой шаблона вызывал любопытство.

— Дерево имеет память, Лен. Если с ним по-человечески, оно отвечает. Я подточил лады, сварил струны, изменил угол грифа. Физика, третий курс.

Она подошла ближе. Теперь их разделяло полтора метра. Запахло чем-то тонким — духи «Красная Москва»? Нет, что-то легче. Ландыш.

Взгляд её упал на его руки.

— Господи, Морозов. Ты что, их в мясорубку совал?

Макс посмотрел на свои пальцы. Подушечки левой руки распухли, горели огнем, кожа была истерзана ржавым металлом. На указательном проступила сукровица.

— Издержки производства. За звук надо платить.

— Дай сюда.

Командный тон удивил. Лена положила коробок, взяла его левую руку, поднесла к свету. Её ладонь была прохладной, сухой.

— Ты же занесешь инфекцию. Струны ржавые были?

— Были. Я их в соде выварил. Стерильно, как в операционной.

— Дурак ты, Сева, — беззлобно констатировала она. — И фанатик. Подожди.

Она метнулась к выходу, юбка мелькнула в проеме. Вернулась через минуту с пузырьком йода и пластырем.

— Садись.

Макс послушно сел на стул. Лена пристроилась на край стола, отодвинув тетради. Откупорила пузырек.