Толик вступил с битом. Жестяная банка, усиленная электроникой, выдала резкий, пронзительный *Ц-с-с*, а удар по книге прозвучал как глухой выстрел в живот.

Гриша добавил басовую линию — вязкую, тягучую, с оттяжкой. Пол под ногами гостей завибрировал.

Макс начал читать.

Он не пел. Он выплевывал слова в ритм, ломая привычную мелодику стиха.

> *Не каждый умеет петь,*

> *Не каждому дано яблоком*

> *Падать к чужим ногам.*

Это было агрессивно. Это было грязно. Это было совершенно не по-советски.

Ламповый усилитель, работающий на пределе, искажал голос, добавляя ему металлического скрежета. Это звучало как трансляция из горящего танка.

Жан в джинсовом костюме выронил сигарету. Девица с прической вжалась в подоконник, закрыв уши руками, но не могла отвести взгляд.

Это был шок. Культурный нокдаун.

Они привыкли к бардам, к намекам, к фиге в кармане. А здесь фигу достали и ткнули ею прямо в лицо.

> *Вот оно, мое сердце, беги и слушай!*

> *Разве можно его не любить⁈*

На припеве группа разогналась. Макс включил «квакушку» (еще одна самоделка Виталика, управляемая ногой), и гитара завыла: *Уа-уа-уа!*

Гриша, поймав кураж, начал слэповать, дергая струны так, что они били о гриф с пулеметным треском. Толик превратился в размытое пятно — его карандаши крошили обложки энциклопедий, выбивая бешеный ритм.

В комнате стало жарко. Лампы ЛОМО грели воздух, запах канифоли смешался с запахом дорогих духов, создавая удушливую, пьянящую смесь.

Зрители больше не смеялись. Они были загипнотизированы. Энергия, прущая со сцены (из угла), ломала их защиту, их цинизм. Нога Жана начала дергаться в такт. Бородатый художник забыл про вино и смотрел на Макса, открыв рот.

Финальный аккорд.

Макс выжал из гитары последний визг фидбэка, позволил ему повисеть в воздухе секунду, терзая барабанные перепонки, и резко оборвал звук.

Тишина.

Звенящая, оглушительная тишина. Слышно только тяжелое дыхание музыкантов и гул остывающего усилителя.

Секунда. Две. Три.

Никто не хлопал. Люди сидели, оглушенные, пытаясь осознать, что это сейчас было. Галлюцинация? Теракт? Или искусство?

Первой захлопала Лиля. Медленно, гулко.

За ней — Жан. Он вскочил с кресла, опрокинув бокал.

— Брависсимо! — заорал он. — Это… Это фирма! Это же «Led Zeppelin», только по-русски!

И комнату прорвало.

Аплодисменты были не вежливыми, а неистовыми. Люди кричали, свистели. Кто-то лез обниматься.

— Как вы это делаете⁈

— Откуда звук⁈

— Есенин — рокер! Я знал!

Макс вытер пот со лба. Руки дрожали, но это была приятная дрожь. Сработало. «Испорченная» публика приняла вакцину.

Гриша стоял, гордо опираясь на бас, и принимал комплименты от дам, как должное. Толик протирал очки, пытаясь спрятаться за стопкой книг, но его уже хлопали по плечу, предлагая выпить.

Сквозь толпу к Максу пробился человек.

Высокий, седой, в вельветовом пиджаке, с лицом библейского пророка. В руках — трубка.

Толпа почтительно расступалась перед ним.

Макс узнал его. Не по фотографиям из учебников, а по портретам в ЦДЛ. Это был Мэтр. Один из тех шестидесятников, чьи стихи собирали стадионы. Голос эпохи.

Мэтр остановился напротив Макса. Окинул взглядом его самодельную гитару, дымящийся усилитель, мыльницу на полу.

— Интересно, — произнес он. Голос был глубоким, рокочущим. — Шумно. Грязно. Нагло.

Он затянулся трубкой, выпустив облако ароматного дыма.

— Мы в свое время орали на площади без микрофонов. Вы орете в розетку. Но нерв… нерв тот же.

Мэтр подошел ближе, наклонился к уху Макса.

— Юноша, это либо гениально, либо вам за это дадут срок за хулиганство. Грань тонкая.

— Мы постараемся балансировать, — ответил Макс, глядя прямо в глаза живому классику.

— Балансируйте. Но помните: канатоходцы долго не живут. Зато как падают… красиво.

Мэтр похлопал его по плечу и двинулся к выходу, оставив после себя шлейф дорогого табака и ощущение благословения.

К Максу подбежала Лена. Глаза её сияли ярче ламп усилителя.

— Ты видел? Видел, кто это был⁈ Он сказал, что это гениально!

— Он сказал, что нас могут посадить, — усмехнулся Макс, отключая шнур. — Но это одно и то же.

Он посмотрел на свою команду. Гриша уже разливал кому-то портвейн. Толик объяснял бородатому художнику принципы полиритмии на примере кубизма.

Они прошли боевое крещение. Они взяли этот бастион.

Теперь о них заговорят. Слухи поползут по кухням, по курилкам, по мастерским.

«Синкопа» родилась.

Но Макс знал: это только начало. Квартирник — это песочница. Впереди был настоящий враг — Система. И у Системы усилители были помощнее, чем старый ЛОМО.

— Сворачиваемся, — скомандовал он, чувствуя, как адреналин сменяется свинцовой усталостью. — Завтра репетиция. У нас всего одна песня. А нужен альбом.

За окном высотки горели рубиновые звезды Кремля. Они смотрели на город строго и холодно. Но в одном окне на Котельнической набережной сегодня зажегся огонь другого цвета.

Огонь электрического сопротивления.

Кабинет ректора Литинститута напоминал саркофаг, обитый дубовыми панелями. Воздух здесь был спрессован десятилетиями бюрократии, пахло ковровой пылью, остывшим чаем и страхом отчисленных студентов. С портрета на стене Владимир Ильич Ленин прищуренно наблюдал за происходящим, словно пытаясь понять: это уже коммунизм или всё ещё переходный период?

Макс стоял на красной ковровой дорожке. Руки по швам, взгляд прямой, но почтительный. В теле Севы Морозова предательски дрожала какая-то жилка под коленом, но разум продюсера из двадцать первого века держал оборону железно.

Напротив, за массивным столом, крытым зеленым сукном, восседал ректор — грузный человек с лицом уставшего бульдога. Справа от него, как верный цепной пес, примостился Аркадий Златоустов. Слева, листая папку с бумагами, сидел Семен Ильич, комсорг, с выражением кислой капусты на лице.

— Итак, Морозов, — голос ректора звучал глухо, как из бочки. — Доигрались. В прямом и переносном смысле. Товарищ Златоустов докладывает о вопиющих фактах.

Аркадий встрепенулся. Его час настал. Он пригладил напомаженные волосы и начал, чеканя каждое слово:

— Сергей Петрович, это не просто факты. Это сигнал SOS. В субботу, на квартире гражданки Брик, группой лиц под руководством Морозова было устроено сборище. Спиртное, сомнительные личности, а главное — музыка. Это была не советская эстрада и не классика. Это была какофония. Дикие ритмы, искаженный звук, крики. Натуральная психоделика, заимствованная у идеологических врагов. И самое страшное — они глумились над Есениным. Читали великого русского поэта под… под негритянский джаз!

Ректор поморщился. Слово «джаз» в семьдесят первом году уже не было ругательным, но в сочетании с «негритянский» и «глумление» звучало как приговор.

— Глумились, говоришь? — ректор перевел тяжелый взгляд на Макса. — Что скажете, подсудимый? Есенин вам чем не угодил?

Макс сделал глубокий вдох. Сейчас решалось всё. Оправдываться было нельзя — сожрут. Нужно было атаковать, но так, чтобы это выглядело как защита социалистических ценностей.