— Разрешите пояснить, Сергей Петрович? — голос Макса звучал спокойно, уверенно. — Товарищ Златоустов — талантливый поэт, но, к сожалению, его музыкальный кругозор ограничен рамками салонных романсов. То, что он назвал «какофонией», на самом деле является поиском новой формы.

— Какой еще формы? — буркнул Семен Ильич, не отрываясь от папки.

— Индустриального реализма, — выпалил Макс термин, придуманный им секунду назад. — Мы живем в эпоху научно-технической революции. Страна строит ГЭС, запускает ракеты, плавит сталь. Ритм жизни изменился. Нельзя воспевать БАМ под тихую лютню. Нужен звук, созвучный гулу турбин. Мы не искажаем звук, мы его электрифицируем. Как завещал Ленин: коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны. Мы занимаемся электрификацией поэзии.

В кабинете повисла тишина. Ленин на портрете, казалось, одобрительно хмыкнул.

Аркадий поперхнулся воздухом.

— Это демагогия! — взвизгнул он. — Какая электрификация? Там рев стоял! Там басист пьяный был!

— Басист — Григорий Павлович, заслуженный артист, ветеран сцены, — парировал Макс. — Его экспрессия — это художественный прием. А Есенин… Разве Сергей Александрович был тихим салонным чтецом? Он был бунтарем. Он был голосом улицы. Мы лишь вернули ему его настоящий голос. Без нафталина.

Ректор постучал карандашом по столу.

— Складно поешь, Морозов. Индустриальный реализм, значит… Но соседи жаловались. Говорят, люстра качалась. Это тоже художественный прием?

— Это сила искусства, Сергей Петрович. Искусство должно потрясать.

— Потрясать… — ректор вздохнул. — Слушай, Морозов. Я не против экспериментов. Но мы готовимся к юбилею института. Приедет комиссия из ЦК. Мне скандалы не нужны. Златоустов утверждает, что это идеологическая диверсия. И если это так, то я обязан тебя отчислить. Прямо сейчас.

Аркадий победно улыбнулся. Он уже видел приказ об отчислении.

Макс понял: пора доставать козырь.

— Прежде чем вы примете решение, Сергей Петрович… Я хотел бы упомянуть одну деталь. На том квартирнике присутствовал Евгений Александрович.

Ректор замер. Карандаш в его руке остановился.

Евгений Александрович — Мэтр, живой классик, чье имя открывало двери любых кабинетов, — был фигурой неприкосновенной.

— И? — спросил ректор, чуть понизив голос. — Что сказал Евгений Александрович?

— Он слушал нас до конца. А потом подошел и сказал, цитирую: «В этом есть нерв. Это свежо. Продолжайте».

Это был блеф наполовину. Мэтр сказал про «срок за хулиганство», но про «нерв» тоже было. Макс сместил акценты, превратив предостережение в благословение.

Лицо Аркадия вытянулось. Против мнения Мэтра он был бессилен. Спорить с вкусом живого классика означало политическое самоубийство.

Семен Ильич наконец поднял голову от папки.

— Евгений Александрович там был? Хм… Ну, если уж такие люди интересуются… Может, мы чего-то не понимаем, Аркадий? Может, это и правда… поиск?

Ректор откинулся в кресле. Напряжение спало. Отчислять студента, которого похвалил Мэтр, было опасно. Завтра поэт напишет статью в «Литературку» про «душителей талантов», и кресло под ректором зашатается.

— Ладно, — крякнул он. — Черт с вами, новаторы. Допустим. Но верить на слово я не могу. «Нерв» — это хорошо, но у нас учебное заведение, а не котельная.

Он строго посмотрел на Макса.

— Хотите играть? Играйте. Но чтобы никакой самодеятельности. Через неделю состоится заседание Литкома — литературного комитета. Будем утверждать программу для студенческого конкурса.

— Мы готовы, — кивнул Макс.

— Вот там и покажете свой «индустриальный реализм». Комиссия будет строгая. Будут люди из Райкома, будет отец Аркадия… — ректор бросил быстрый взгляд на Златоустова. — В общем, если Литком вас пропустит — играйте хоть на отбойных молотках. А если нет…

— Тогда партбилет на стол, — закончил за него Семен Ильич. — И документы в деканат.

— Справедливо, — согласился Макс.

— Свободны, — махнул рукой ректор. — И, Морозов… Подстригитесь. А то похожи на битла недобитого. У нас здесь не Ливерпуль.

Макс развернулся через левое плечо и вышел.

В приемной секретарша стучала на машинке. Макс остановился, выдохнул, чувствуя, как мокрая рубашка прилипла к спине.

Дверь кабинета открылась, и следом вышел Аркадий. Вид у него был такой, словно он съел лимон целиком.

— Ты врешь, — прошипел он, поравнявшись с Максом. — Евгений Александрович не мог такое сказать. Он эстет. А вы играли грязь.

— Грязь — это лечебная субстанция, Аркаша, — улыбнулся Макс. — Ты зря старался. Твой донос сработал как реклама. Теперь ректору самому интересно послушать.

Златоустов сузил глаза.

— Не радуйся раньше времени. Литком ты не пройдешь. Мой отец возглавляет комиссию. Он сталинской закалки. Он джаз считает музыкой толстых, а твой «реализм» раскусит за минуту. Я лично прослежу, чтобы вас закопали.

— Следи, — Макс похлопал его по плечу. — Только не моргай. А то пропустишь момент, когда мы станем звездами.

Аркадий дернул плечом, сбрасывая руку, и зашагал по коридору, стуча каблуками.

Макс посмотрел ему вслед.

Победа была тактической. Стратегически ситуация усложнилась. Литком во главе с отцом Златоустова — это расстрельная стена. Пройти его с честным фанком невозможно.

Значит, придется врать.

Придется играть в двойную игру.

«Троянский конь», — подумал Макс. — «Нам нужен Троянский конь. Снаружи — дерево и патриотизм, внутри — спецназ и рок-н-ролл».

Он двинулся к выходу, в голове уже созревал план следующей операции. Но сначала нужно было решить техническую проблему. Звук на квартирнике был мощным, но плоским. Чтобы поразить комиссию (или обмануть её), нужна была магия.

Нужна была петля.

Студия радиостанции «Юность» по ночам напоминала космический корабль, дрейфующий в вакууме. Огромные окна аппаратной выходили на пустую Пятницкую улицу, где лишь изредка проезжали поливальные машины, смывая дневную пыль. Внутри царил полумрак, разбавляемый лишь зеленым свечением индикаторов и красными огоньками тумблеров.

Лена провела их сюда нелегально, подкупив вахтера пачкой «Родопи».

— У нас два часа, — шепнула она, запирая тяжелую дверь. — Если зайдет Пал Палыч, скажем, что я делаю профилактику головок. А вы… вы мебель чините.

— Мебель мы сейчас будем двигать, — ответил Макс, сгружая на пол два катушечных магнитофона «Яуза-10», которые они с Виталиком притащили из общаги.

Виталик Радиола, нервно оглядываясь на казенное оборудование (венгерские консоли, немецкие микрофоны), вытирал потные руки о свитер.

— Морозов, это святотатство, — ныл он. — Мы в святая святых советского радиовещания. А ты хочешь устроить здесь кружок «Очумелые ручки». Зачем нам два магнитофона? У нас что, стерео не будет?

— Стерео будет потом. Сейчас нам нужно время, — Макс расчистил место в центре комнаты. — Виталик, доставай паяльник. Нам нужно спаять выход первого магнитофона со входом второго. И сделать возвратную петлю.

— Петлю? — не понял технарь. — Мы вешаться собрались?

— Мы собрались растягивать время. Смотри.