Макс поставил две «Яузы» на расстоянии полутора метров друг от друга.

Достал бобину с пленкой «Тип-6». Установил её на левый магнитофон (подающий).

Протянул ленту через головки первого аппарата, затем — через воздух, мимо микрофонной стойки, которую он использовал как натяжной ролик, — ко второму магнитофону.

Заправил ленту в головки второго аппарата (принимающего) и закрепил на пустой катушке.

Получилась странная, сюрреалистическая конструкция. Коричневая лента висела в воздухе, соединяя две машины, как пуповина.

— Это что за канатная дорога? — спросила Лена, наблюдая за манипуляциями Макса с профессиональным скепсисом.

— Это машина времени, Лен. Смотри. Первый магнитофон работает в режиме записи. Второй — в режиме воспроизведения. Пленка едет со скоростью 19 сантиметров в секунду. Расстояние между головками — полтора метра.

Макс быстро посчитал в уме.

— Значит, звук, записанный здесь, доедет до воспроизводящей головки примерно через семь секунд. И мы услышим его снова. А если я подам сигнал со второго магнитофона обратно на вход первого…

— … то он запишется снова, — подхватил Виталик, глаза которого загорелись пониманием. — И снова. И снова. Затухающее эхо!

— Бинго. Ленточная задержка. *Tape Delay*. В двадцать пер… кхм, на Западе это называют психоделикой. У нас это будет космос.

— Паяй, — скомандовал Макс.

Виталик схватил шнуры. Через пять минут коммутация была готова.

— Включаем! — Макс нажал клавиши «Пуск» на обоих аппаратах одновременно.

Моторы зажужжали. Лента натянулась, задрожала, но пошла ровно. Шуршание пленки в тишине студии казалось дыханием живого существа.

— Лена, к микрофону, — Макс кивнул на стойку. — Наушники надень.

Она подошла, надела тяжелые ТДС-ы. В её глазах читалось недоверие. Она привыкла, что эхо — это брак. Гул пустого зала.

— Что петь?

— Ничего. Просто дай звук. Любой. Ноту.

Лена глубоко вдохнула и тихо, чисто пропела:

— А-а-а…

Звук ушел в микрофон. Стрелка на первой «Яузе» дернулась.

Тишина. Лента ползла по воздуху. Секунда, две, три…

И вдруг в наушниках у Лены (и в контрольных мониторах) раздалось:

*…А-а-а…*

Звук вернулся. Но он был другим. Пройдя через ламповые тракты двух магнитофонов, через воздух, он стал мягче, теплее, с легким «песочком».

Лена вздрогнула.

— Ой…

Через три секунды мониторы ответили:

*…Ой…*

А за ним, тише, еще раз: *…Ой…*

Макс подошел к микшерному пульту, аккуратно поднял фейдер возврата (feedback).

— А теперь пой поверх. Строй гармонию сама с собой.

Лена поняла.

Она снова взяла ноту, выше.

— У-у-у…

Лента пронесла этот звук через комнату. Он вернулся и наложился на затухающее «Ой».

*У-у-у… (Ой)…*

Лена закрыла глаза. На её лице появилось выражение, которое Макс видел только у детей, впервые увидевших море. Восторг открытия.

Она начала импровизировать.

Она накладывала вокализ на вокализ. Слой за слоем.

Один голос превратился в дуэт. Дуэт — в трио. Трио — в целый хор призрачных Лен, которые пели, перекликаясь в бесконечном, расширяющемся пространстве.

Это была магия.

В тесной советской студии, заставленной шкафами, вдруг разверзлась бездна. Звук стал объемным, он пульсировал, летал от стены к стене. Это был тот самый «космос», который искал Макс. Не героический марш космонавтов, а холодное, завораживающее сияние звезд.

Виталик сидел на полу, забыв про паяльник, и качал головой в такт пульсации.

— Фантастика… — шептал он. — Мы искривили пространство. Эйнштейн бы плакал.

Макс взял гитару. Он подключился в ту же цепь.

Коснулся струны флажолетом.

*Дзынь.*

Звук повис, смешался с голосом Лены, рассыпался серебряной пылью.

Они играли без слов, без ритма. Чистая атмосфера. *Ambient* в 1971 году.

Голос Лены плыл над гитарными переливами, как птица над океаном. Она то шептала, то взмывала в верхний регистр. Она управляла этим эхом, играла с ним, как с партнером.

Макс смотрел на неё через стекло аппаратной. В зеленоватом свете индикаторов она казалась неземной. Пластинка «Melodia» с народными песнями осталась где-то в прошлой жизни. Сейчас здесь рождалась дива.

Минут через десять пленка закончилась. Хвост ленты соскочил с подающей катушки и захлопал по корпусу.

*Шлеп-шлеп-шлеп.*

Звук оборвался. Магия рассеялась, оставив после себя звенящую тишину и запах нагретой изоляции.

Лена медленно сняла наушники. Она стояла у микрофона, тяжело дыша, словно после долгого бега.

Макс вошел в тон-ателье.

Они стояли друг напротив друга. Между ними все еще висела та самая электрическая дуга, которая возникает в момент сотворчества.

— Севка… — прошептала она, и голос её дрожал. — Что это было?

— Обратная связь, — ответил он, подходя ближе. — *Delay*.

— Я никогда так не звучала. Я слышала себя… со всех сторон. Я была внутри звука. Это как наркотик.

Она подняла на него глаза. В них больше не было иронии. Была благодарность и… влечение.

Макс почувствовал, как сердце, привыкшее считать удары в минуту, сбилось с ритма.

— Это наше секретное оружие, Лен. Для конкурса. Представь: мы выходим, играем скучный куплет про стройку, а потом… включаем *ЭТО*. И превращаем актовый зал в планетарий.

— Они сойдут с ума, — улыбнулась она, но в улыбке не было страха. — Златоустов лопнет.

Она вдруг шагнула к нему и обняла. Порывисто, крепко. Уткнулась носом в плечо, пахнущее канифолью и старым свитером.

— Спасибо, — глухо сказала она в ткань пиджака. — Ты не сумасшедший. Ты гений.

Макс осторожно положил руки ей на спину. Она была теплой, живой, настоящей. Гораздо реальнее, чем все цифровые технологии его времени.

— Я просто физик, Лен. Я просто знаю, как отражаются волны.

Дверь студии скрипнула.

Виталик, который тактично сидел в аппаратной, кашлянул в микрофон селектора:

— Кхм… Товарищи гении. У нас пленка кончилась. И, кажется, сторож идет. Я слышу шаги в коридоре.

Момент интимности рассыпался, но тепло осталось.

Макс отстранился, заглянул ей в глаза.

— Нам пора. Завтра надо найти еще пленки. И… струны.

— Я достану пленку, — кивнула Лена, снова становясь деловой, собранной. — Списывают старые архивы. А вот струны…

— Струны — это к Жоре. Иди. Мы с Виталиком вынесем аппараты через черный ход.

Лена быстро поцеловала его в щеку — легкое касание, как крыло бабочки, — и выскользнула в коридор отвлекать сторожа.

Макс остался стоять посреди студии. Щека горела.

— Морозов! — шипел Виталик, сматывая провода. — Хватит мечтать! Если нас поймают с казенным имуществом, мы этот *Delay* будем в Сибири слушать!

Макс схватил «Яузу». Тяжелую, неудобную, но теперь — бесценную.

У них был звук.

Не просто громкий, как на квартирнике. А глубокий. Умный.

Теперь они могли не просто оглушить комиссию. Они могли её загипнотизировать.

«Троянский конь» обрастал броней. И эта броня была сделана из магнитного поля и любви.

Платформа «Марк» Савеловского направления встретила их сырым туманом и запахом креозота. Было раннее воскресное утро, но электричка, выплюнувшая их на перрон, была забита битком. Причем пассажиры были специфические: мужчины в серых плащах, с портфелями и спортивными сумками, прижимающие их к себе так, словно там лежал золотой запас страны.