— Папа! — прошипел он громко. — Это фарс! Они притворяются!

Феофан не повернул головы. Он слушал. Его палец с огромным перстнем-печаткой (подарок от Союза Писателей) отбивал такт по столу.

*Тук. Тук.*

Ему нравилось.

Этот старый сталинский сокол не любил сложности. Он любил ясность. Маршевый ритм был ему понятен. Слова про шахту и вахту грели его душу, застрявшую в эпохе индустриализации.

> *Рельсы! Уходят! В таежную! Даль!* — выводил Макс, тараща глаза в потолок, изображая экстаз строителя.

Песня закончилась. Макс заглушил струны. Гриша с облегчением выдохнул, опустив бас. Толик поправил очки.

Тишина в зале длилась секунды три.

— Хм, — произнес Феофан. — Идеологически… выдержанно.

Аркадий вскочил.

— Отец! Ты не слышишь? Это же издевательство! Посмотри на их лица! Басист еле сдерживается, чтобы не рассмеяться! Это же лабух из кабака! А барабанщик? Он же стучит как робот! В этом нет души!

Феофан медленно повернул голову к сыну. Его взгляд стал тяжелым.

— Сядь, Аркадий.

— Но они…

— Я сказал — сядь.

Аркадий плюхнулся обратно, красный от ярости.

Феофан перевел взгляд на Макса.

— Морозов.

— Я!

— Сын говорит, что вы кривляетесь. Что за маской патриотизма вы прячете фигу. Это правда?

Макс выдержал взгляд. Сейчас нельзя было моргнуть.

— Товарищ председатель. Мой барабанщик — математик. Для него ритм — это формула. Мой басист — профессионал старой школы, он привык к дисциплине оркестра. А я… я считаю, что в наше время, когда Запад пытается разложить нашу молодежь сложными, непонятными ритмами, мы должны отвечать простотой и силой. Наш стиль — это не кривляние. Это музыкальная дисциплина. Как в строю.

Феофан прищурился. Он сканировал Макса. Он искал подвох.

— «Как в строю»… — повторил он. — Это хорошо сказано. Дисциплина — это то, чего нам не хватает. А то распустились, понимаешь… Патлы отрастили, на гитарах воют… А здесь — четкость. Ясность.

Он обвел взглядом комиссию.

— Товарищи, есть возражения?

Женщина из Райкома, полная дама с халой на голове, неуверенно пожала плечами.

— Ну… Скучновато, конечно. Мелодии нет. Одно бум-бум. Но слова правильные. Про комсомол.

— Скучно? — возмутился Феофан. — Веселиться в цирке будете. А здесь — серьезная песня. Гимн труду.

Он взял ручку.

— Допущены.

Аркадий издал звук, похожий на сдувающийся шарик.

— Но, — Феофан поднял палец, указывая на Макса. — Прическу привести в порядок. Чтоб к конкурсу уши были открыты. И басисту вашему… скажите, чтоб лицо попроще сделал. А то стоит, как на панихиде. Радостнее надо быть, товарищ! Мы коммунизм строим, а не хороним.

— Будет исполнено! — гаркнул Гриша басом, радуясь, что пытка закончилась. — Улыбнемся так, что шире некуда!

— Свободны. Следующий!

Макс кивнул своим. Они начали быстро, слаженно сворачивать аппаратуру.

Покидая сцену, Макс встретился взглядом с Аркадием.

Златоустов-младший сидел, ссутулившись. Он проиграл. Его отец, этот динозавр, своими руками подписал пропуск диверсантам.

Макс едва заметно улыбнулся Аркадию уголком рта.

«Троянский конь внутри крепости, Аркаша. Жди ночи».

В коридоре они молчали, пока не отошли на безопасное расстояние от дверей актового зала.

Только завернув за угол, Гриша сорвал с себя бабочку и швырнул её на пол.

— Никогда! — зарычал он шепотом. — Никогда больше я не буду играть эту дрянь! Я себя чувствовал музыкальной проституткой! «Тоника-квинта»… Тьфу!

— Зато мы прошли, — Макс поднял бабочку, отряхнул и сунул Грише в карман. — Ты был великолепен, Гриша. Твоя скорбь на лице убедила их в серьезности намерений.

— А теперь что? — спросил Толик, который все еще был бледным. — На конкурсе мы сыграем то же самое?

— Нет, — глаза Макса загорелись темным огнем. — На конкурсе мы сыграем «Режим Б».

— Но Феофан… Он же нас расстреляет. Прямо в зале.

— Не успеет. Зал будет наш. Когда мы врубим фузз и дилей, когда ты дашь сбивку, а Гриша врежет слэпом… Эффект толпы сработает. Они не смогут остановить концерт, когда пятьсот человек будут орать от восторга.

Лена обняла Макса за шею.

— Ты сумасшедший авантюрист, Морозов. Но как ты его сделал… «Музыкальная дисциплина»! Я думала, я прысну со смеху.

— Это был риск, — признал Макс. — Но теперь у нас есть бумага с печатью. Мы в программе. Мы закрываем первое отделение. Самое лучшее время.

Он посмотрел в окно. Солнце заливало московские крыши.

— У нас есть три дня до концерта. Нам нужно отполировать «Магистраль» в версии «Б» так, чтобы она звучала как выстрел в упор. И еще… Виталик, как там петля?

— Работает, — отозвался технарь, который тащил за ними провода. — Только пленки мало.

— Жора достанет. Всё, банда. По домам. Отдыхать. Завтра начинаем готовить революцию.

Они вышли из института на залитый солнцем Тверской бульвар.

Макс шел и чувствовал: история пишется здесь и сейчас. Не в учебниках, а в их дрожащих руках, в их лжи ради правды, в их ритме, который скоро взорвет этот город.

Аркадий думал, что загнал их в угол.

Наивный.

Пружина сжалась до предела. И когда она распрямится, она снесет и Литком, и Златоустовых, и всю эту серую скуку.

За кулисами Актового зала пахло пыльными портьерами, дешевым одеколоном «Саша» и нарастающей паникой. До начала конкурса оставалось полтора часа, но воздух уже был наэлектризован так, что, казалось, искры посыплются с потолка.

Студенты в народных костюмах бегали с выпученными глазами, кто-то репетировал скороговорки, кто-то истерично искал потерянный баян. В этом хаосе группа «Синкопа» занимала стратегическую позицию в дальнем углу, огороженном декорациями к спектаклю «Гроза».

Виталик Радиола, бледный и сосредоточенный, колдовал над усилителем ЛОМО. Аппарат стоял на стуле, накрытый куском брезента — конспирация соблюдалась до последней секунды.

— Сев, — тихо позвал Виталик. Голос у него был такой, словно он увидел привидение. — Подойди.

Макс, который в этот момент успокаивал Толика (математик пытался рассчитать вероятность провала и цифры ему не нравились), резко обернулся.

— Что там?

— Звука нет.

— В смысле «нет»? Мы его вчера проверяли. Лампы грели два часа.

— Смотри.

Виталик приподнял брезент. Сквозь решетку кожуха пробивался слабый оранжевый свет выходных ламп. Но индикатор анодного напряжения молчал, а из динамика не доносилось даже привычного фона.

Виталик ткнул отверткой в одну из панелек предусиления.

Она была пуста.

— Драйвер, — прошептал технарь. — Входная лампа 6Н9С. Двойной триод. Её нет.

— Выпала? — с надеждой спросил Макс, хотя уже знал ответ.

— Сев, лампы сами не выпадают. Они в цоколе сидят плотно. Её вытащили. Аккуратно, со знанием дела. Без неё оконечник сигнал не раскачает. Мы немые.

Макс сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Аркадий.

Это был почерк Златоустова. Подлый, тихий удар в спину. Он не стал скандалить, не стал вызывать милицию. Он просто обезвредил их технически. Расчет идеальный: запасной лампы у них нет (дефицит), искать новую негде, магазины закрыты, да и нет таких ламп в обычных магазинах. Группа выйдет на сцену, включится — и обделается. Тишина. Позор. Занавес.