— Высокие режут. Надо фильтр паять, — тут же поставил диагноз Шерман.

— Играем, — сказал Макс. — Что-нибудь простое. Квадрат. Ля-минор. Ритм — четыре четверти. Жестко.

Воробей (Санька остался в части, но его дух был здесь) не хватало. За барабаны сел сам Макс — временно, пока не найдут ударника.

— Раз, два, три, четыре!

Удар по тарелке.

*Тс-с-с!*

Бас вступил.

*Тум-тум-тум-тум…*

Клавиши дали подкладку.

И Макс, перехватив гитару, врезал по струнам.

*КХХХ-ААА!*

Звук в тесном кирпичном мешке был чудовищным. Он давил на перепонки, вибрировал в зубах. Это было не похоже на звук на плацу. Там он улетал в небо. Здесь он концентрировался, сгущался, становился плотным, как бетон.

Гаражный рок.

Грязный, сырой, честный.

Они играли минут пять. Просто джемовали, ловя друг друга, вспоминая, как это — играть не в голове, а руками.

Гриша рычал от удовольствия, терзая толстые струны «Орфея». Толик качался над «Юностью», входя в транс.

Макс чувствовал, как энергия возвращается.

Они — машина. Ржавая, скрипучая, но мощная.

Внезапно в железные ворота что-то ударило.

*БАМ! БАМ! БАМ!*

Музыка оборвалась.

Все замерли.

Менты?

Дядя Вася сдал?

Гриша положил бас, взял монтировку. Макс жестом остановил его.

Подошел к воротам.

— Кто?

— Кончай ночевать! — раздался сиплый голос сторожа. — Вы там чё, железо пилите? Или чертей вызываете? У меня стакан на столе скачет!

— Репетируем, отец! — крикнул Макс.

— Репетируйте тише! — проорал Вася. — А то крысы сбегут, мне жрать нечего будет! И это… налейте похмелиться, трубы горят!

Макс выдохнул. Рассмеялся.

— Жора, налей ветерану.

Жора, бледный как полотно, метнулся к двери с бутылкой.

Конфликт исчерпан.

Они сели на ящики. В ушах звенело.

Лена, сидевшая в углу на стопке джинсов, хлопала в ладоши. Беззвучно.

— Это было… громко, — сказала она. — Но круто. Энергетика бешеная. Только вокал не слышно.

— Микрофоны нужны нормальные, — сказал Толик. — И пульт.

Макс закурил.

— Будет пульт. Будет всё.

Он посмотрел на часы. Почти полночь.

Эйфория встречи прошла. Наступила усталость.

И понимание того, в какой заднице они находятся.

— Так, — Макс стал серьезным. — План действий.

Все повернулись к нему.

— Первое. Легализация. Вадим, завтра с утра дуй в котельную. Или в дворницкую. Нам нужны трудовые книжки. Любая работа, где не надо появляться каждый день. Сутки через трое — идеально.

— Понял, — кивнул Вадим. — Сделаю.

— Второе. Инструмент. — Макс кивнул на «Орфей». — Это дрова. Нам нужен нормальный аппарат. Жора, сколько у нас денег в кассе?

— Четвертак есть. И еще товар.

— Ищи «Fender». Или хотя бы хорошую «Musima». И барабанщика ищи. Нам нужен человек-мотор. Типа Воробья, только злее.

— Спрошу у джазистов, — записал Жора в блокнот.

— Третье, — Макс посмотрел на Лену. — Репертуар. Мы не можем играть то, что играли в институте. И не можем играть то, что играли в стройбате. Нужно что-то новое. Смесь.

— Смесь чего? — спросил Гриша.

— Бетона и асфальта. Армейской злости и московской тоски. Тексты нужны. На русском. Про нас. Про то, как мы здесь живем.

— Соцреализм? — усмехнулся Толик.

— Грязный реализм, — поправил Макс. — Мы будем петь про подвалы, про гаражи, про пустые бутылки и про то, как хочется орать, когда вокруг тишина.

Он встал.

— И последнее. Мы переходим на осадное положение. Из гаража выходим только по крайней необходимости. Спим здесь. Едим здесь. Пишем альбом.

— Прямо здесь? — Лена обвела взглядом сырые стены. — Студию?

— Да. «Garage Days». Так и назовем.

Вадим встал, отряхивая брюки.

— Мне пора. Метро скоро закроется. Лен, тебя проводить?

— Да, — она поднялась. Подошла к Максу.

В тусклом свете лампочки её глаза блестели.

— Ты остаешься?

— Я должен, — сказал он. — Я дежурный по роте. Роте рок-н-ролла.

Она коснулась его руки.

— Ты сумасшедший, Морозов. Но я в тебя верю. Только не замерзните тут.

— Не замерзнем. У нас есть «козел» и музыка.

Вадим, Жора и Лена ушли.

Скрипнула калитка в воротах.

Они остались втроем.

Три дембеля в железной коробке посреди огромного спящего города.

Макс запер засов. Повесил еще и цепь для надежности.

Отрезанный ломоть.

Гриша расстелил ватники на паллетах.

— Ну что, пехота. Отбой?

— Какой к черту отбой, — Толик уже снова лез в недра усилителя с отверткой. — Я придумал, как убрать фон. Надо перепаять землю.

— А я жрать хочу, — Гриша достал из пакета батон и банку кильки. — Ужин туриста.

Макс сел на пол, прислонившись спиной к басовому комбику.

Достал блокнот.

В голове крутился ритм. Тот самый, из поезда.

*Тум-ц-та.*

И слова.

*'В гараже пахнет маслом и пылью…*

*Мы сбежали сюда, чтобы не стать былью…*

*Стены давят, но это броня…*

*Этот город боится тебя и меня…'*

Он писал быстро, почти не задумываясь.

Ручка царапала бумагу.

Гриша чавкал килькой. Толик матерился на транзистор.

Было холодно, сыро и неуютно.

Но Макс был счастлив.

Потому что это была Свобода.

Настоящая. Без заборов и приказов.

Свобода творить в крысиной норе, зная, что рано или поздно этот звук взорвет мир.

Он дописал куплет. Поставил точку.

Посмотрел на друзей.

— Эй, бродяги.

— Чё? — отозвался Гриша с набитым ртом.

— Мы сделаем их. Всех сделаем.

Гриша проглотил кусок, рыгнул и показал большой палец.

— Однозначно.

Толик не обернулся, но кивнул.

Лампочка под потолком мигнула и погасла. Перегорела.

В гараже наступила темнота.

Но никто не испугался.

В темноте музыка слышна лучше.

Центр Москвы, переулки Арбата. Здесь пахло не сиренью, а вековой пылью, жареной картошкой и сыростью подворотен.

Узкая дверь в стене старинного особняка, обитая рваным дерматином. Над дверью — тусклая лампочка в проволочной сетке. Вниз вела крутая бетонная лестница, стертая миллионами шагов.

Спуск в преисподнюю.

С каждым шагом воздух становился гуще, жарче. Запахло угольной гарью, серой и дешевым табаком.

Внизу, в полумраке, освещенном лишь красными отсветами из приоткрытых топок, гудели трубы. Манометры дрожали стрелками, показывая давление в артериях города.

Котельная. Сердце системы. И убежище для тех, кто в эту систему не вписался.

В углу, за столом, заваленным книгами и пустыми бутылками, сидел Хозяин.

Петрович.

Кочегар-философ. Человек без возраста, с бородой лопатой и глазами библейского пророка, уставшего от чудес. На нем — тельняшка, прожженная искрами, и ватные штаны. В руках — томик Камю. Рядом — эмалированный чайник, из носика которого пахло отнюдь не заваркой.

Вадим шагнул вперед, поправляя очки.

— Привет, Петрович. Привел пополнение.

Пророк оторвался от экзистенциализма. Тяжелый взгляд из-под кустистых бровей пробуравил вошедших.

Трое. Бритые затылки, парадные кители с чужого плеча (или свои, но уже неуместные здесь), в глазах — смесь наглости и усталости.