— Это оперативная работа, Севастьян. Вы же хотели быть на острие? Хотели играть рок, который меняет мир? Вот ваш шанс. Вы поможете нам выявить гниль, чтобы мы могли ее… вылечить.

Макс сжал папку так, что картон хрустнул.

— А если я откажусь?

Лебедев вздохнул, убирая руку.

— Тогда завтра *Regent* вернется на склад. Усилитель сгорел — спишем. Подвал закроют — пожарная безопасность. А вас… ну, про Север я уже говорил. И про девочку вашу, Лену… У неё, кажется, папа партийный? Ему будет очень неприятно узнать, что дочь связалась с антисоветчиком.

Удар под дых. Лена.

Лебедев знал всё. И бил безошибочно.

— Я понял, — голос Макса звучал глухо, как из-под воды.

— Вот и умница. Срок — неделя. Сделайте пару песен. Аранжировки — на ваш вкус, но чтобы цепляло. Чтобы за душу брало.

Лебедев посмотрел на часы.

— Поздно уже. Вас, наверное, ждут. Идите, Севастьян. Творите. И помните: мы в одной лодке.

Куратор развернулся и направился к машине. Хлопнула дверь. «Волга» сорвалась с места и растворилась в ночи, оставив после себя лишь запах бензина и ощущение липкой паутины, опутавшей с ног до головы.

Макс остался один под фонарем.

В руках — папка со стихами неизвестного диссидента.

В кармане — медиатор.

В душе — пустота.

Он стал не просто цензором. Он стал провокатором. Попом Гапоном с электрогитарой.

Нужно было возвращаться.

Автобус стоял в переулке. Двигатель работал на холостых, выпуская клубы сизого дыма.

Гриша уже спал на заднем сиденье, прислонившись головой к стеклу. Толик что-то чертил в блокноте.

Лена стояла у открытой двери, обхватив себя руками за плечи. Она ждала.

Макс подошел к ней, стараясь, чтобы походка была твердой. Папку он держал под мышкой, небрежно, словно это была газета.

Лена подняла глаза. В свете уличного фонаря ее лицо казалось бледным, почти прозрачным. Взгляд скользнул по лицу Макса, опустился на папку, задержался на ней.

— Где ты был? — спросила она тихо.

— Прогулялся. Голова болела после шума.

Она кивнула на картонный прямоугольник.

— Что это?

Секунда на размышление.

Сказать правду? «Лена, мне дали тексты, чтобы я стучал на тех, кому они понравятся».

Невозможно. Это убьет её веру. Это сделает её соучастницей.

Врать. Спасать ложью.

Макс улыбнулся. Легко, беспечно.

— А, это… Поклонник один сунул. После концерта. Стихи пишет. Просил посмотреть, может, на музыку положим. Говорит, гениально. Решил взять, вдруг и правда стоящее.

Ложь прозвучала гладко. Слишком гладко. Как по писаному.

Лена смотрела ему в глаза. Она не моргала.

Её взгляд, обычно теплый, сейчас стал похож на рентген. Она видела эту гладкость. Она помнила слова Аркадия. Она помнила красную наклейку на кейсе.

— Поклонник… — повторила она медленно, пробуя слово на вкус. Оно горчило. — На набережной? В темноте?

— Ну да. Догнал, сунул и убежал. Стеснительный.

— Понятно.

Она не поверила. Ни на грош.

В её глазах погас какой-то огонек. Тот самый, который горел, когда они записывали «Фантом».

Стена между ними, до этого прозрачная, вдруг стала бетонной.

— Поехали домой, Сев, — сказала она устало, отворачиваясь. — Я замерзла. И устала. Очень устала от всего этого… театра.

Она поднялась в салон автобуса, не подав ему руки.

Макс остался стоять на асфальте.

Папка под мышкой жгла кожу сквозь рубашку. Там, внутри, лежали рифмованные строки, которые должны были стать тюремными приговорами для кого-то из их слушателей.

А первый приговор — приговор доверию — уже был приведен в исполнение.

Он шагнул на ступеньку автобуса.

Дверь с шипением закрылась, отрезая путь назад.

Автобус тронулся, увозя «Синкопу» в ночь. В темноте салона Макс смотрел на затылок Лены и понимал: сегодня он потерял больше, чем совесть. Он начал терять её.

Но *Regent* в багажнике лежал надежно. И концерт прошел успешно. И куратор доволен.

Баланс соблюден.

Фантомное питание включено.

Аудитория номер 402 на третьем этаже Литинститута в субботу напоминала заброшенный храм науки. Пыль плясала в косых лучах солнца, падавших сквозь высокие, немытые окна. Ряды пустых деревянных парт, испещренных поколениями студентов («Ленка — дура», «Цой жив» — стоп, Цоя еще нет, здесь просто «Коля + Маша»), спускались амфитеатром к эстраде, где стоял черный, расстроенный рояль «Красный Октябрь».

Идеальное место для алхимии. И для преступления.

Макс сидел за роялем, положив перед собой серую картонную папку. Ту самую, полученную на набережной.

Папка жгла руки даже сквозь бумагу. Внутри лежали листки, исписанные нервным, мелким почерком. Стихи неизвестного гения, которого Лебедев решил использовать как наживку.

Первое прочтение вызвало профессиональную тоску.

Это была типичная диссидентская лирика. Искренняя, но неуклюжая. Много пафоса, много плохих рифм («свобода — народа», «кровь — любовь»), много жалоб на судьбу. Автор явно считал себя новым Мандельштамом, но писал как обиженный восьмиклассник.

> *'О, как давят меня эти серые стены,*

> *Я хочу убежать, я хочу перемены,*

> *Но вокруг лишь молчанье и страх в глазах,*

> *И мы все утопаем в соленых слезах…'*

Макс поморщился. Если спеть это как есть — под гитару, с надрывом, — получится обычная бардовская самодеятельность. Скучно. Безопасно. На такое «мотыльки» не полетят. Лебедев не идиот, он поймет, что Макс схалтурил.

Задача стояла иная: сделать из этого г… конфету. Рок-хит. Гимн.

Нужно было вырезать всю «сопливость» и оставить только злость.

Карандаш завис над строкой.

Продюсер из двадцать первого века включился в работу. Он видел текст не как священное писание, а как сырой материал.

— «О, как давят» — вычеркиваем. Слишком театрально. — Макс бормотал под нос, безжалостно чиркая грифелем. — «Я хочу убежать» — слабость. Рок-герой не бежит, он атакует.

Лист покрывался черными шрамами правок.

Вместо «давят серые стены» осталось сухое: *«Серые стены»*.

Вместо «утопаем в слезах» — *«Соль на глазах»*.

Ритм менялся. Из вальсового три четверти он превращался в рубленый, маршевый четыре четверти.

Макс убирал глаголы, оставлял существительные. Убирал жалобы, оставлял констатацию фактов.

Текст становился жестким, шершавым, как бетон.

— Нужен хук, — прошептал он, глядя на клавиши. — Нужен крючок, который зацепит их за живое.

Взгляд упал на строчку в конце страницы: *«Мы молчим, как ягнята на бойне»*.

Банально.

Но если сократить?

*«Молчание ягнят»*.

В 1971 году фильма с Энтони Хопкинсом еще не было. Фраза звучала свежо, библейски и страшно.

Макс нажал клавишу. Низкое «Ля». Звук поплыл в пустом зале, чуть дребезжа.

Нужна музыка. Не три аккорда. Нужен рифф.

Левая рука начала отбивать ритм — жесткий, стаккато. *Пам-пам-пам-пам.*

Это был не блюз. И не рок-н-ролл. Это было то, что через десять лет назовут пост-панком. Холодная, механическая пульсация. *Joy Division*, переведенный на язык советских коммуналок.