Толпа захохотала. Парень в гавайке вырвался, показал дружиннику язык и нырнул в гущу. Старший с повязкой растерянно оглянулся, понял, что драки не будет, и махнул рукой, отступая к забору.

Макс повернулся к Лена.

— «Фантом», — бросил он тихо. — Медленно.

Лена посмотрела на него. В её взгляде читалось понимание. Она видела человека в сером. Она видела, как Макс погасил искру.

Она ничего не сказала. Просто положила пальцы на клавиши.

Поплыл мягкий, обволакивающий звук органа.

*Ту-дум… Ту-дум…* — вступил Толик, мягко касаясь тарелок щетками.

> *Город спит, укрывшись в серый плед…*

Толпа выдохнула. Агрессия ушла, сменившись романтикой. Парни неумело обнимали девушек. Дружинники закурили в сторонке, превратившись из карателей в скучающих охранников.

Макс пел, глядя поверх голов.

Он спас концерт. Он спас группу. Он спас того парня в гавайке от 15 суток.

Но внутри было гадко.

Он чувствовал себя музыкальным пожарным, который тушит огонь, который сам же и разжег, по приказу начальства.

«Управляемый рок». Вот как это выглядит.

Ты даешь им энергию, а когда она достигает критической массы — ты дергаешь рубильник и переключаешь на лирику.

Человек в сером у дерева кивнул, развернулся и исчез в темноте аллеи.

Задание выполнено. Клапан сработал.

Песня закончилась под бурные аплодисменты. Но это были другие аплодисменты. Не рев бунтарей, а благодарность обывателей за приятный вечер.

— Спасибо, Сокольники! — Макс снял гитару. — На сегодня всё.

Они сворачивались молча.

Только когда они тащили колонки к служебному выходу, к Максу подошел тот самый парень в гавайской рубашке. Рукав оторван, под глазом зреет синяк.

— Слышь, командир… — парень дышал перегаром. — Зря ты остановил. Мы бы их смяли. Ментов этих. Такой драйв был…

— Смяли бы, — кивнул Макс, щелкая замком кофра. — А завтра ты бы сидел, а я бы лес валил. Тебе оно надо?

— Не знаю… — парень сплюнул. — Зато весело было бы. А так… как будто дали конфету, а потом отобрали. Не по-настоящему это.

Парень махнул рукой и побрел к выходу.

Макс посмотрел ему вслед.

«Не по-настоящему».

Приговор.

Самый страшный приговор для артиста.

Лена подошла, встала рядом.

— Ты правильно сделал, — сказала она тихо.

— Правильно, — эхом отозвался Макс. — Тактически — правильно. Стратегически — нет.

— Мы живы. Мы играем.

— Мы обслуживаем, Лен. Сегодня мы обслужили их спокойствие.

Он поднял тяжелый усилитель *Regent*.

— Ладно. Грузимся. Завтра новый день. Новая ложь.

Свет прожекторов погас. «Клетка» погрузилась во тьму, оставшись пустой деревянной коробкой, где еще витал запах пота и несбывшейся революции.

Ночная Москва дышала прохладой, остужая раскаленный асфальт и перегретые нервы. Набережная Яузы была пустынна. Фонари отражались в черной маслянистой воде дрожащими желтыми столбами, уходящими вглубь, в ил и тину.

Уйти от служебного входа «Клетки» удалось незаметно. Гриша и Толик, пьяные от успеха и остатков коньяка, грузили аппаратуру в автобус. Лена осталась контролировать укладку кабелей. Появилась минута тишины. Минута, чтобы выкурить сигарету и унять дрожь в руках, которая появилась не от драйва, а от того, что пришлось сделать полчаса назад.

Ощущение грязи под ногтями не проходило. Музыкальный пожарный. Гаситель бунтов.

Шуршание шин за спиной заставило напрячься, но оборачиваться нужды не было. Звук мотора ГАЗ-24 невозможно спутать ни с чем. Тяжелый, низкий рокот власти.

Машина подкралась мягко, как сытый хищник, и замерла у бордюра в метре от скамейки.

Стекло передней двери плавно поползло вниз.

— Не зябко, Севастьян Игоревич? — голос Игоря Петровича Лебедева звучал буднично, словно они встретились в заводской курилке, а не на пустой набережной в полночь.

— После такого концерта не мерзнут, — ответ вышел сухим.

— Верно. Жарко было. Даже слишком. Садитесь. Прогуляемся. Ноги разомнем.

Лебедев вышел из машины. Сегодня он был без пиджака, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Вид расслабленного интеллигента, гуляющего перед сном. Только глаза оставались цепкими, сканирующими пространство.

Пришлось встать и пойти рядом. Вдоль чугунной ограды, мимо темных кустов сирени.

— Вы сегодня молодцы, — начал куратор, глядя на воду. — Я наблюдал. Момент был критический. Толпа завелась, дружинники растерялись. Еще минута — и началась бы свалка. Мордобой, витрины, скамейки… А потом — милиция, протоколы, отчисления. Вы спасли человек пятьдесят от тюрьмы и сломанных судеб.

— Я спас их от эмоций, — возразил Макс. — Они пришли за свободой, а я им подсунул суррогат.

— Вы дали им культуру, — мягко поправил Лебедев. — Свобода без культуры — это хаос. Вы перевели агрессию в лирику. Это высший пилотаж управления массовым сознанием. За это мы вас и ценим.

Они прошли еще метров десять молча. Слышно было только цоканье каблуков и далекий гул поезда метро, вырвавшегося на поверхность где-то на мосту.

— Но я приехал не только хвалить, — тон Лебедева изменился. Стал деловым, жестким. — Аппаратура работает?

— Работает. *Regent* — зверь.

— Отлично. Мы свои обязательства выполняем. Теперь ваша очередь.

Лебедев остановился под фонарем. Достал из портфеля, который всё это время держал в руке, тонкую картонную папку. Обычную, канцелярскую, с завязками.

— Возьмите.

Папка легла в руки тяжелым грузом.

— Что это?

— Стихи. Один… скажем так, непризнанный поэт. Талантливый, но с очень сложным характером и специфическим взглядом на советскую действительность.

Макс попытался развязать тесемки, но Лебедев остановил его жестом.

— Почитаете дома. Там лирика. Острая, социальная. С подтекстом. То, что сейчас модно на кухнях.

— И что я должен с этим делать?

— Положить на музыку. Сделать песни. Хиты. Такие, чтобы их переписывали на магнитофоны, чтобы их пели в подъездах.

— Зачем? — Макс нахмурился. — Если он антисоветчик, зачем его пиарить?

Лебедев улыбнулся тонкой, змеиной улыбкой.

— Севастьян, вы мыслите линейно. «Запретить и не пущать» — это метод Феофана. Мы работаем иначе. Этот поэт… он ищет аудиторию. Диссидентствующую молодежь. Тех, кто прячет фигу в кармане. Нам нужно знать этих людей. Нам нужно знать, кто придет на концерт слушать эти песни. Кто будет просить переписать кассету. Кто будет обсуждать тексты.

Смысл сказанного дошел не сразу, а когда дошел, внутри всё похолодело.

— Вы хотите сделать меня наживкой?

— Я хочу сделать вас маяком. Свет привлекает мотыльков. Нам проще наблюдать за мотыльками, когда они собрались в одном месте, вокруг яркой лампы, чем ловить их по темным углам поодиночке.

Лебедев положил руку на плечо Макса. Жест был дружеским, но тяжелым, как могильная плита.

— Вы споете эти песни. Искренне, с надрывом, как вы умеете. Вокруг вас сформируется круг… почитателей определенного толка. Вы будете с ними общаться. Пить чай. Слушать их разговоры. И иногда рассказывать мне, о чем болит душа у нашей творческой интеллигенции.

— Это провокация.