— Я не прошу мне верить. Просто понаблюдай. Посмотри, как он себя ведет. Откуда у него деньги. С кем он встречается. И задай себе вопрос: стоит ли этот *Regent* твоей свободы?

Он улыбнулся — грустно, понимающе.

— Мое дело предупредить. Не хочу, чтобы ты сломала жизнь из-за профессионального провокатора. Бывай, муза.

Златоустов развернулся и пошел по аллее, уверенный, элегантный, сеятель сомнений.

Лена осталась сидеть на скамейке. Солнце все так же светило, сирень пахла одуряюще сладко, но мир вокруг вдруг посерел.

Слова Аркадия падали в подготовленную почву.

Красная наклейка «Спецхран».

Человек на балконе в Серебряном Бору, которому Макс салютовал бокалом.

Внезапная смелость ректора.

Все сходилось. Страшный пазл складывался в картину, где Макс — не герой-бунтарь, а марионетка на ниточках. Красивая, талантливая, но марионетка.

Лена открыла конспект, попыталась читать. Буквы плясали.

*«…усиление идеологической борьбы…»*

Она захлопнула тетрадь.

Вспомнилась песня.

*«Голос мой — лишь фантом в сети…»*

Фантом. Обманка. Призрак.

Макс пел про себя. Он предупреждал. «Если сможешь — прости».

Значит, он знает, что творит. Значит, совесть его мучает.

Но он продолжает.

Внутри поднялась холодная волна отчуждения.

Она любила его. Любила его талант, его энергию, его сумасшедшие идеи. Но могла ли она любить стукача?

Даже если он стучит ради них? Ради того, чтобы Гриша не спился, а Толик играл на *Ludwig*?

Сделка с дьяволом всегда начинается с благих намерений.

Лена встала. Конспект полетел в сумку.

Нужно было идти в подвал. Репетировать. Улыбаться. Делать вид, что ничего не случилось.

Теперь и у нее была своя тайна. Свой двойной агент внутри сердца.

Она будет наблюдать. Как советовал Аркадий.

И если окажется, что Макс действительно пишет отчеты…

Лена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Тогда она сама сожжет эту пленку. Вместе с немецким усилителем и своей любовью.

Она двинулась к институту.

Тень от деревьев падала на асфальт, пересекая ей путь черными полосами. Полоса света, полоса тьмы. Жизнь превращалась в зебру, которую загнали в клетку.

И где-то там, впереди, в сыром подвале, человек, которого она любила, настраивал звук, купленный ценой предательства.

Танцплощадка в Сокольниках, в народе именуемая просто «Клеткой», напоминала раскаленную сковороду. Вечерний зной не спал, смешиваясь с запахом дешевых духов «Ландыш», пота, пыли и предвкушения чего-то запретного.

Здесь собиралась не золотая молодежь с дипломатических дач и не рафинированные интеллигенты из консерватории. Здесь была рабочая окраина. Парни с «Серпа и Молота», девчонки с ткацкой фабрики, студенты технических вузов. Публика честная, грубая и голодная до настоящего звука.

Сцена — деревянный помост под навесом — дрожала.

Гриша Контрабас стоял, широко расставив ноги, и поливал толпу низкими частотами. Его лицо лоснилось от пота и счастья. Новый усилитель *Regent 60* качал так, что штанины клешей вибрировали. Это был не рыхлый гул самопальных колонок, а плотный, сфокусированный удар в диафрагму.

Толик за барабанами *Ludwig* (на этот концерт он выпросил их взять, несмотря на риск) творил чудеса. Прозрачный пластик бочки сиял в лучах прожекторов, каждый удар отзывался в позвоночниках танцующих.

Макс стоял у микрофона.

Внутри бурлил адреналин. Это было чувство власти, несравнимое ни с чем. Он дергал струну — и пятьсот человек вздрагивали. Он шептал — и они замирали. Он кричал — и они ревели в ответ.

Пилот истребителя, закладывающий вираж.

— А теперь — для тех, кто не спит! — крикнул он в микрофон. Звук *RFT* передал каждую интонацию чисто, без свиста. — «Магистраль»! Полный ход!

Он ударил по струнам. Фузз резанул воздух.

Толпа качнулась. Первые ряды — парни в нейлоновых рубашках и девушки в коротких платьях — начали двигаться.

Это был не вальс. И не летка-енка.

Это был шейк. Дикий, ломаный, первобытный танец, который в советских методичках называли «пляской святого Вита».

Люди дергались, трясли головами, выплескивая накопившуюся за неделю усталость, злость на начальников, тоску по чему-то яркому.

Музыка нарастала. Звук немецкой аппаратуры заполнял «Клетку» до краев, переливаясь через забор, пугая гуляющих пенсионеров.

Макс видел глаза людей перед сценой. Расширенные зрачки. Экстаз.

Они чувствовали свободу. Здесь, на огороженном пятачке, под присмотром портретов членов Политбюро, висящих на столбах аллеи, они были свободны.

Но свобода в СССР — продукт строго дозированный.

Сбоку от танцпола началось движение.

Трое крепких парней с красными повязками на рукавах — народная дружина — врезались в толпу.

— Прекратить! — орал старший дружинник, пытаясь перекричать музыку. — Что за танцы? А ну разойдись! Ты, в гавайке! Стой!

Дружинник схватил за шиворот длинноволосого парня, который слишком активно крутил бедрами. Парень дернулся, пытаясь вырваться. Толпа загудела. Плотное кольцо танцующих сомкнулось. Кто-то толкнул дружинника.

Назревала драка. Бунт. Бессмысленный и беспощадный.

Макс видел это со сцены.

Он видел, как сжимается пружина.

Один аккорд — более жесткий, более агрессивный — и толпа сметет этих троих с повязками. Разнесет забор. Перевернет скамейки.

Это был рок-н-ролл. Настоящий. Опасный.

Рука сама потянулась к ручке громкости, чтобы добавить газу. Чтобы подлить масла в огонь. Пусть знают. Пусть боятся.

В этот момент взгляд зацепился за фигуру у края сцены.

В тени раскидистого клена стоял человек. Не в форме. В обычном сером пиджаке, несмотря на жару.

Это был не Лебедев. Какой-то помощник, «топтун». Но жест был знакомым.

Человек смотрел на Макса. И медленно, едва заметно покачал головой из стороны в сторону.

Затем провел ребром ладони по горлу.

«Глуши. Или конец».

Время замедлилось.

Выбор.

Сыграть рок, устроить бунт, стать героем на один вечер — и завтра лишиться всего. Аппаратуры. Института. Свободы. Подставить Гришу, Толика, Лену.

Или…

Или выполнить работу, ради которой ему дали этот *Regent*.

«Клапан», — всплыло в памяти слово Лебедева. — «Выпускать пар, а не взрывать котел».

Макс стиснул зубы так, что заболели скулы.

Предательство вкуса горечи не имеет. Оно имеет вкус здравого смысла.

Он резко ударил ладонью по струнам, глуша звук.

— Стоп машина! — гаркнул он в микрофон, перекрывая шум начинающейся потасовки.

Музыка оборвалась. Повисшая тишина оглушила сильнее грохота.

Дружинники замерли, держа парня за воротник. Толпа обернулась на сцену.

— Товарищи! — голос Макса звучал весело, почти панибратски. — Ну вы даете! Так плясать — это ж пол в Сокольниках провалится! У нас тут танцплощадка, а не вибростенд! Пожалейте милицию, у них головы закружились!

Смешок пробежал по рядам. Напряжение, готовое взорваться насилием, начало сдуваться.

— Дружинник, отпусти парня! — продолжал Макс, улыбаясь своей фирменной улыбкой. — Он не виноват, это ритм такой. Сейчас исправим. Объявляется белый танец! Дамы приглашают кавалеров. И дружинников тоже приглашают, а то они злые, потому что их никто не любит!