— И что теперь? — спросила Лена, зябко кутаясь в кофту. — Правда посадят?

— Не посадят, — уверенно сказал Макс, хотя внутри у него всё сжалось. — Мы студенты. Максимум — выговор. Ну, стипендии лишат. Феофан покричит и успокоится. Ему скандал тоже не нужен.

В этот момент в переулок въехала машина.

Это была не милицейская «канарейка». И не такси.

Это была черная «Волга» ГАЗ-24. Хромированная решетка радиатора хищно блеснула в свете фонаря. Машина двигалась бесшумно, как акула в темной воде.

Она плавно затормозила прямо напротив них.

Сердце Макса пропустило удар. Он знал этот символ. В СССР черная «Волга» у черного входа означала только одно.

Система пришла за ответами.

Дверца открылась. Из машины вышел человек.

Никакой формы. Серый неприметный костюм, аккуратная стрижка, спокойное, ничего не выражающее лицо. Человек-функция.

Он не смотрел на Гришу, Толика или Лену. Его взгляд был прикован к Максу.

— Морозов Севастьян Игоревич? — спросил он. Голос был тихим, вежливым, но от этой вежливости кровь стыла в жилах.

— Я, — Макс шагнул вперед, загораживая собой друзей.

— Гражданин Златоустов сигнализировал о беспорядках, — человек чуть наклонил голову. — Но нас интересует не это. Нас интересуют… технические аспекты вашего выступления. И некоторые тексты.

Лена вцепилась в рукав Макса.

— Севка, не ходи…

Человек в сером посмотрел на неё. Взгляд был пустым.

— Девушка, не волнуйтесь. Мы просто побеседуем. Прокатимся, проясним пару моментов. Если товарищ Морозов не виноват, он вернется к ужину.

— А если виноват? — буркнул Гриша, сжимая гриф баса как дубину.

— А это решать не вам, гражданин, — человек открыл заднюю дверь «Волги». — Прошу, Севастьян Игоревич. Не будем привлекать внимание.

Макс понял: выбора нет. Если он начнет сопротивляться или качать права, заберут всех. Гришу — за пьянство (найдут), Толика — за что угодно, Лену — как соучастницу.

Единственный способ спасти группу — сесть в эту машину одному.

Он осторожно отцепил пальцы Лены от своего рукава.

— Всё будет хорошо, — сказал он ей, глядя в глаза. — Я быстро. Ждите меня в подвале. Завтра. В семь.

— Севка… — у неё на глазах выступили слезы.

— Толик, Гриша, — Макс повернулся к парням. — Берегите аппарат. И Лену.

Он передал гитару Виталику. Поправил пиджак. И, не оглядываясь, сел на заднее сиденье черной «Волги».

Дверь захлопнулась с тяжелым, дорогим звуком. Внутри пахло кожей и «Казбеком».

Машина плавно тронулась с места, шурша шинами по гравию.

Лена, Гриша, Толик и Виталик стояли у мусорных баков, провожая взглядами удаляющиеся красные огни.

Они выиграли конкурс. Они стали легендами института.

Но их лидера увозили в неизвестность.

В салоне «Волги» человек в сером достал пачку сигарет, предложил Максу.

— Курите, Севастьян. Разговор будет долгим. Вы сегодня наделали много шума. Знаете, кто заинтересовался вашим… феноменом?

— Кто? — спросил Макс, прикуривая. Руки его больше не дрожали. Страх ушел, осталась холодная ясность игрока, севшего за стол с самым опасным противником.

— Люди, которые отвечают за идеологию на уровне выше, чем Феофан Златоустов. Вы талантливы, Морозов. А талант в нашей стране — это ресурс стратегический. Либо вы работаете на нас… либо вы не работаете нигде.

«Волга» свернула на Садовое кольцо, сливаясь с потоком машин. Огни Москвы мелькали за окном, размытые скоростью.

Глава закончилась. Началась новая игра.

Вместо сырого подвала с решетками и слепящей лампой в лицо — роскошь. Номер 406 гостиницы «Москва» окнами выходил прямо на Манежную площадь. Тяжелые бархатные шторы были раздвинуты, позволяя рубиновым звездам Кремля заливать паркет тревожным, красноватым светом.

Здесь царила тишина — ватная, плотная, свойственная местам, где вершатся судьбы, а не выбиваются показания. Пахло дорогим табаком «Герцеговина Флор», лимонной цедрой и полиролью для старинной мебели.

Стоять посреди комнаты было странно. Ощущение попадания в шпионский роман, где пропущена глава с арестом и сразу начался финал. За небольшим накрытым столиком сидел человек в сером костюме. Пиджак висел на спинке стула, галстук был слегка ослаблен. Перед собеседником дымился стакан чая в серебряном подстаканнике, рядом на фарфоровом блюде темнели бутерброды с черной икрой — валютой тверже рубля.

— Присаживайтесь, Севастьян Игоревич, — голос прозвучал, не оборачиваясь, словно обращенный к Спасской башне за окном. — В ногах правды нет, а на Лубянке сейчас сквозняки. Здесь уютнее.

Кресло мягко просело под весом тела. Пружины скрипнули едва слышно.

— Арест?

Человек повернулся. Лицо открытое, почти дружелюбное, если бы не глаза. Холодные, внимательные, похожие на объективы фотокамер, фиксирующие каждое микродвижение.

— Арест? Помилуйте. За что? За талант? На дворе семьдесят первый, а не тридцать седьмой. Эпоха развитого социализма требует более тонких инструментов.

Рука приглашающе качнулась в сторону тарелки с закусками.

— Угощайтесь. Икра свежая, астраханская. Чай индийский, «со слоном». Имя — Игорь Петрович Лебедев. Комитет, который молодежь привыкла бояться. Отдел идеологии.

Бутерброд исчез в два укуса. Стресс пробудил зверский аппетит. Руки не дрожали — опыт прошлой жизни помогал держать марку.

— Чем же идеологию заинтересовал скромный студенческий ансамбль?

Лебедев сделал глоток чая. Стекло звякнуло о серебро подстаканника.

— Резонансом. Устроенное сегодня в актовом зале шоу… Сильно. Технически, эмоционально. Взять пятьсот советских студентов и за пять минут превратить толпу в фанатов — это умение. Психоактивное воздействие.

Куратор едва заметно улыбнулся уголками губ.

— Этот эффект эха… Tape delay? И перегруз ламп — fuzz. Не стоит думать, что в Комитете живут в лесу и не слушают «Битлз». Здесь слушают всё. И слышат всё.

Мышцы спины напряглись. Собеседник владел терминологией. Не дуболом вроде Феофана, а интеллектуал, облеченный властью. Самый опасный тип противника.

— И что теперь? Фузз запрещен уголовным кодексом?

— Нет. Но опасен. Создана энергия. Дикая, неуправляемая. Феофан Златоустов оборвал телефон. Требует крови. Кричит о диверсии, антисоветчине и тлетворном влиянии Запада.

— А Комитет?

— А Комитет считает Феофана старым дураком, застрявшим в эпохе паровозов.

На столе появилась пачка «Marlboro». Щелкнула зажигалка Zippo. Дым поплыл к лепнине на потолке.

— Запрещать рок-музыку — все равно что пытаться заткнуть гейзер пробкой от шампанского. Рванет так, что разнесет гору. Молодежь хочет танцевать, жаждет драйва. Не дать этого здесь, легально — уйдут в подполье. Будут слушать «Голос Америки», покупать джинсы у фарцовщиков и ненавидеть власть. Государству это не нужно.

Лебедев выпустил идеальное кольцо дыма.

— Нужен клапан. Свой, советский клапан. Нужны такие люди. Способные дать драйв, но… под присмотром. В правильном русле.

— Предлагается роль придворного шута?

— Предлагается роль звезды. Советской звезды. Поющей не про секс и наркотики, а про… пусть про магистраль. Но так, чтобы кровь кипела. Экспортный вариант. Чтобы показать Западу: смотрите, в СССР тоже есть рок, есть свобода творчества. Не лапотная Россия, а прогрессивная держава.