Макс поклонился. Резко, коротко.

— Спасибо! — хрипнул он в мертвый микрофон. — Это была «Магистраль». Электрическая версия.

Гриша, мокрый как мышь, но счастливый, поднял бас над головой.

— Рок-н-ролл жив! — рявкнул он в зал.

Лена стояла у магнитофонов, прижимая руки к груди. Она плакала и смеялась одновременно.

— Уходим! — скомандовал Макс. — Быстро! Пока они не опомнились!

Они похватали инструменты. Виталик накинул брезент на дымящийся усилитель (пусть остывает, потом заберем) и они рванули за кулисы, под прикрытие декораций «Грозы».

Им вслед неслась буря восторга и нарастающий крик Феофана:

— ЗЛАТОУСТОВ! АРКАДИЙ! НЕМЕДЛЕННО КО МНЕ!!!

За кулисами они столкнулись нос к носу с конферансье. Парень был белый как мел.

— Ребята… — прошептал он. — Вы что наделали? Вы же… вы же сцену спалили.

— Мы ее зажгли, — поправил Макс, пролетая мимо. — Теперь она ваша. Тушите.

Они вывалились в коридор, задыхаясь от бега и смеха. Адреналин бил в голову шампанским.

— Вы видели⁈ — орал Толик, прыгая с рюкзаком на спине. — Видели лицо Феофана⁈ У него челюсть отпала! Я рассчитал! Резонанс!

— А дым⁈ — хохотал Гриша. — Какой был дым! Спецэффекты Голливуда отдыхают! Севка, я тебя расцелую!

Макс прислонился к стене, сползая вниз. Ноги не держали.

Они сделали это. Они переиграли систему на её же поле.

Но он знал: это была Пиррова победа.

Сгоревший усилитель — это мелочь.

Сейчас начнется настоящий пожар.

Феофан не простит унижения. Аркадий не простит поражения.

И тот черный дым над сценой был сигнальным костром. Война объявлена.

— Валим, — сказал он, поднимаясь. — Через черный ход. Жора ждет на улице. Если нас здесь зажмут — отчислят прямо в коридоре.

Они побежали к пожарному выходу. Эхо их шагов смешивалось с гулом, который все еще стоял в актовом зале.

Музыка закончилась. Началась жизнь.

Задний двор института встретил их прохладой майского вечера и запахом мокрого асфальта. Тяжелая металлическая дверь черного хода захлопнулась, отсекая гул оваций, который всё ещё доносился из недр здания, как шум далекого прибоя.

Они стояли на грязном пятачке возле мусорных баков, жадно глотая воздух.

Адреналин, который только что заставлял их сердца биться в ритме сто сорок ударов в минуту, начал медленно отпускать, сменяясь пьянящей эйфорией.

— Мы их порвали! — заорал Гриша, нарушая тишину переулка. Он поцеловал гриф своей бас-гитары. — Вы видели рожу Феофана? Он как будто лимон проглотил вместе с кожурой!

— А дым! — подхватил Толик, прыгая на месте. Очки его съехали на ухо, галстук болтался на спине. — Виталик, это было гениально! Ты когда лампу перегрузил, я думал — всё, сейчас рванет как Хиросима. А оно — пш-ш-ш! И тишина! Театральная пауза! Станиславский отдыхает!

Виталик сидел на перевернутом ящике, рассматривая свои дрожащие руки.

— Я не специально, — пробормотал он, но улыбка у него была от уха до уха. — Анодное напряжение скакнуло. Электролиты закипели. Усилитель, конечно, жалко. Там теперь внутри угольки. Но зато как звучало…

Лена стояла, прислонившись к кирпичной стене. Её глаза сияли. Она смотрела на Макса так, словно он только что выиграл войну.

— Севка… — выдохнула она. — Это была история. Завтра весь институт будет говорить только об этом. Златоустовы нас теперь не просто ненавидят. Они нас боятся.

Макс вытер пот со лба рукавом пиджака. Ему было не до смеха. Он понимал: то, что произошло в зале, было точкой невозврата. Они перешли красную черту.

— Рано радуетесь, — сказал он, закуривая сигарету трясущимися руками. — Мы унизили председателя Литкома при всем честном народе. Такие люди обид не прощают.

Из тени подворотни отделилась фигура.

Это был Жора Фикса. Он стоял, прислонившись к водосточной трубе, и медленно хлопал в ладоши.

— Браво, маэстро. Браво.

Он подошел ближе, сверкая золотым зубом в свете одинокого фонаря.

— Я стоял у открытого окна в туалете на первом этаже. Слышно было так, будто вы на улице играете. Пацаны, это фирма. Это такой жир, что можно на хлеб мазать.

Жора пожал руку Максу, потом Грише.

— Я уже слышал разговоры. Народ выходит из зала чумной. Говорят, «Синкопа» — это советские «Битлз». Морозов, если ты запишешь это на пленку, я продам миллион копий. Мы озолотимся. Я тебе любые джинсы достану, любую аппаратуру. Только играй.

— Аппаратура нам понадобится, — кивнул Макс. — Наш «Фендер» советского разлива сгорел на работе.

— Найдем. У меня есть выход на клуб завода ЗИЛ, там списали «Regent»…

Договорить он не успел.

Дверь черного хода снова распахнулась. На пороге возник Аркадий Златоустов.

Он был один. Без отца, без свиты.

Вид у него был страшный. Идеальный костюм помят, галстук ослаблен, лицо бледное, с красными пятнами на скулах. В глазах — ледяная ненависть.

Веселье мгновенно улетучилось. Гриша перестал улыбаться, загородив собой Лену. Толик спрятался за спину Виталика.

Аркадий медленно спустился по ступенькам. Остановился в двух шагах от Макса.

— Думаешь, победил? — тихо спросил он. Голос его дрожал, но не от страха, а от бешенства. — Думаешь, сорвал аплодисменты и теперь король?

— Я ничего не срывал, Аркадий, — спокойно ответил Макс, выпуская дым в сторону. — Мы сыграли программу. Народ одобрил. Усилитель сгорел — бывает. Техника старая, сами знаете.

— Ты отца подставил, — прошипел Аркадий. — Ты из него клоуна сделал. Он утвердил патриотическую песню, а вы устроили бесовщину. Знаешь, что он сейчас делает? Он звонит. В Райком. И в Министерство культуры.

Аркадий шагнул ближе, почти касаясь носом носа Макса.

— Это конец, Морозов. Тебя не просто отчислят. Тебя посадят. За хулиганство, за порчу госимущества, за идеологическую диверсию. Я лично прослежу, чтобы тебе дали максимум. И твоим дружкам тоже. Лабуха твоего лишат права работать даже в котельной. А очкарика… очкарика в дурдом сдадут.

Гриша дернулся было вперед, сжимая кулаки, но Макс остановил его жестом.

— Не угрожай, Аркадий. Пупок развяжется. Мы сегодня показали людям, что можно жить не по твоей указке. И они это запомнили. Ты можешь нас закрыть, но музыку ты уже не остановишь.

— Посмотрим, — Аркадий криво усмехнулся. — Музыка заканчивается, когда начинается уголовный кодекс. Готовь сухари, гений.

Он резко развернулся и ушел обратно в здание, хлопнув дверью так, что с козырька посыпалась штукатурка.

Повисла тяжелая тишина. Вечерний холодок пробрал до костей.

— Он не шутит, — тихо сказал Жора, перестав улыбаться. — Златоустов-старший — зверь. У него связи в органах еще с тридцать седьмого. Севка, вам бы на дно лечь. Уехать куда-нибудь. В стройотряд, в Крым, к бабушке в деревню. Пока не уляжется.

— Куда мы поедем? — Макс покачал головой. — У нас сессия на носу. И потом… бегать — значит признать вину.

— Тогда суши весла, — вздохнул фарцовщик. — Ладно, я побегу. У меня сделка горит. Но если что… свисти.

Жора растворился в сумерках.

Группа осталась одна. Эйфория окончательно выветрилась, оставив привкус пепла.