Троянский конь открылся, и оттуда вырвался фанк.

Макс схватил микрофонную стойку, наклонил её, как оружие, и заорал в зал:

— РЕЛЬСЫ!!!

Этот крик не имел ничего общего с пионерской звонкостью. Это был вопль поколения, которое хотело быть услышанным.

Зал взревел в ответ. Сонных студентов как ветром сдуло. Они вскочили с мест, не веря своим ушам.

Это было оно. То, чего они ждали. То, чего не показывали по телевизору.

Электричество.

Актовый зал Литинститута перестал быть помещением. Он превратился в аэродинамическую трубу, в которой ревел ураган.

Звук, вырвавшийся из перегруженного усилителя ЛОМО, был плотным, как бетонная плита. Фузз срезал верха, превращая гитару в рычащий станок, а бас Гриши бил в солнечное сплетение, как отбойный молоток.

*ДЖ-Ж-Ж-У-Х!*

Макс не пел. Он выкрикивал слова, рубя их ладонью воздуха.

> *РЕЛЬСЫ! Уходят! В таежную! ДАЛЬ!*

Это была та же самая строчка, что и минуту назад. Но в «Режиме А» она звучала как обещание скучной командировки. В «Режиме Б» она звучала как угроза прорыва в другое измерение.

«Даль» превратилась в бесконечность. «Тайга» — в зону отчуждения.

В первом ряду творилось нечто невообразимое.

Феофан Златоустов, председатель Литкома, вжался в спинку кресла. Его седая грива развевалась от звуковой волны (или ему так казалось). Он открывал рот, пытаясь что-то сказать, но его голос тонул в грохоте, как писк комара в турбине. Графин с водой на столе вибрировал, позвякивая о стакан.

Аркадий вскочил. Его лицо перекосило от ужаса. Он махал руками, показывая крест: «Прекратите!». Он кричал звукорежиссеру в будку: «Вырубай!».

Но звукорежиссер был бессилен. Звук шел не через порталы зала. Звук шел со сцены, из того самого «радиоприемника» под брезентом, который раскачали до мощности реактивного двигателя.

Гриша Контрабас вошел в раж. Он забыл про фрак, про комиссию, про свои пятьдесят лет. Он стоял, широко расставив ноги, и лупил по струнам слэпом. Его лицо, обычно мрачное, сияло дьявольским восторгом. Он наконец-то играл то, что хотел. Он качал.

Толик за барабанами превратился в осьминога. Его очки съехали на кончик носа, галстук сбился набок. Он молотил по книге «Капитал» и жестяной банке с такой скоростью, что палочки сливались в веер.

*Тра-та-та-БУМ!*

Студенты в зале сначала оцепенели. Шок.

Но через десять секунд шок сменился узнаванием. Ритм попал в резонанс с их молодыми сердцами, уставшими от маршей.

Кто-то на галерке вскочил и начал хлопать над головой на слабую долю.

За ним встал второй. Третий.

Через минуту половина зала стояла. Парни с филфака, девушки с журфака — они начали двигаться. Не танцевать, нет. В СССР в 1971 году еще не умели танцевать под рок. Они просто дергались, подчиняясь вибрации. Это была цепная реакция.

Макс увидел это. Толпа была их.

— ЛЕНА! — крикнул он, не отрываясь от микрофона. — ЗАПУСКАЙ!

Лена, стоявшая у края сцены возле двух магнитофонов «Яуза», щелкнула тумблерами.

Бобины закрутились. Коричневая лента, склеенная в кольцо, поползла через воздух.

Макс ударил по педали, включая петлю в цепь.

Музыка изменилась. Ритм остался жестким, но пространство вдруг начало расширяться.

Лена подошла к своему микрофону. Она закрыла глаза и запела бэк-вокал. Без слов. Высокий, чистый вокализ.

— А-а-а-а…

Звук ушел в ленту. Через семь секунд он вернулся эхом.

*…а-а-а-а…*

Она наложила новый слой.

*У-у-у-у… (а-а-а-а)…*

Зал ахнул.

Психоделика.

Голос Лены множился, летал от стены к стене, создавая эффект космического собора. Это было настолько ново, настолько нереально для актового зала с портретом Ленина, что даже Феофан перестал махать руками. Он застыл, глядя на вращающиеся бобины, как кролик на удава.

Это была не просто громкая музыка. Это была магия технологий. «Индустриальный реализм», который обещал Макс, обернулся сюрреализмом.

> *Это моя магистраль… магистраль… (магистраль…)* — повторяло эхо, превращая слово в мантру.

Макс играл соло. Не быстрое, не техничное, но пронзительное. Каждая нота висела в воздухе, поддерживаемая фидбэком. Он повернулся спиной к залу, лицом к усилителю, заставляя гитару заводиться.

*И-и-и-у-у-у…*

Аркадий понял: всё кончено. Отец не просто зол, он в шоке. Конкурс сорван. Но сорван гениально.

Он бросился к сцене.

— Прекратите! — визжал он, пытаясь перекричать мониторы. — Хулиганство! Милиция!

Он попытался схватить провод, идущий к усилителю.

Макс увидел это боковым зрением.

Он не мог позволить Аркадию выдернуть шнур. Это убило бы финал.

Макс шагнул вперед, оттесняя Аркадия корпусом, и одновременно наступил на педаль «вау-вау».

*УА-УА-УА!*

Звук хлестнул Златоустова-младшего, как кнут. Тот отшатнулся, закрыв уши руками.

— Толик! Финал! — заорал Макс. — Крещендо!

Математик кивнул. Он начал ускорять темп. Ритм становился все быстрее, все агрессивнее.

Гриша рычал, терзая толстые струны.

Виталик Радиола, стоявший у усилителя, с ужасом смотрел на лампы. Та самая ворованная 6Н9С светилась уже не оранжевым, а ослепительно белым светом. Аноды раскалились докрасна.

— Севка! — крикнул Виталик. — Сейчас рванет!

— ПУСТЬ РВЕТ!

Макс выкрутил ручки на гитаре до упора.

Звуковая волна достигла пика. Это был уже не звук, это был физический ветер. Шторы на окнах колыхались.

Зал ревел в едином экстазе. Даже члены комиссии — та самая тетка из Райкома — смотрели на сцену с каким-то испуганным восхищением.

И тут физика взяла свое.

Внутри усилителя ЛОМО что-то сухо треснуло.

Вспышка.

Яркая, голубая дуга прошила воздух внутри кожуха.

Из вентиляционных щелей вырвался клуб густого, сизого дыма.

Запахло озоном и жженой изоляцией.

Звук оборвался мгновенно.

Как будто вселенную выключили из розетки.

На сцене остался только гулкий удар Толика по том-тому — последний, инерционный. *БУМ.*

И тишина.

Абсолютная. Звенящая.

Дым медленно поднимался над усилителем, красиво подсвеченный софитом.

Макс стоял у микрофона, тяжело дыша. Гитара висела на плече мертвым грузом. Пот заливал глаза.

Он смотрел в зал.

Пятьсот человек молчали. Они были оглушены. Контужены.

Феофан Златоустов медленно, очень медленно поднялся со своего места. Его лицо было багровым. Он открыл рот…

И в этот момент галерка взорвалась.

Сначала один хлопок. Потом свист. Потом рев.

— МО-ЛОД-ЦЫ!!!

— СИН-КО-ПА!!!

— ДАВАЙ ЕЩЕ!!!

Овация обрушилась лавиной. Студенты повскакивали с мест. Кто-то кидал на сцену цветы (отобранные у чтецов). Это был триумф. Неконтролируемый, стихийный, опасный.

Аркадий стоял у края сцены, глотая воздух. Он смотрел на отца.

Феофан стоял в эпицентре шторма. Он не аплодировал. Но он и не орал. Он смотрел на Макса. В его глазах читалось не только бешенство, но и странное, тяжелое уважение. Уважение врага, который оценил силу удара.