О чем? О мерзнущих руках в котловане? О вони в казарме? О бесправии куска мяса в серой робе?

Нет. Ей знать не нужно. Она и так напугана.

Писать надо о другом. О победе.

Ручка зависла над бумагой.

*«Привет, Синичка».*

Почерк неровный — огрубевшие от струн-тросов пальцы плохо слушались.

*«Добрался. Место курортное. Воздух свежий, хвойный. Публика интеллигентная — сплошь люди с богатым жизненным опытом. Кормят регулярно, спорт — ежедневно. В основном тяжелая атлетика с ломом».*

Ирония — лучшая броня.

*«Волноваться не надо. Устроился. Заведую техникой. Музыка найдена и здесь. Сделан инструмент — Франкенштейн. Страшный, но поет громко».*

Карандаш быстро набросал эскиз на полях.

Доска. Гриф. Три струны. Торчащие провода.

Рисунок вышел карикатурным, но точным.

*«Сегодня был джем. Ты не поверишь, с кем. С одним студентом из Москвы. Он сказал — это будущее. Ритм остался. Стучит в висках на плацу. Звучит в звоне лопаты. Песни злые, Ленка. Очень злые. Но честные».*

Ручка отложена. Затяжка папиросой. Дым поплыл к зеленому абажуру.

Схема звукоснимателя? Зачем?

Чтобы знала: рассудок на месте. Мозг работает. Инженер душ и звука в строю.

Схема распайки телефонных капсюлей аккуратно перенесена на бумагу.

*R = 60 Ом. Последовательно. Вход > 100 мВ.*

Шифр. Послание: жив, творю, не сломлен.

*'Жди. Два года пролетят быстро. 730 дней. 17 тысяч часов. Считается каждый.

Твой Рядовой Синкопа'.*

Лист сложен, убран в конверт. Язык по клеевой полоске — вкус дешевого клея.

Адрес. Москва…

Письмо пойдет через военную цензуру. Лейтенант в особом отделе прочитает, хмыкнет над рисунком «лопаты», но пропустит. Ничего секретного. Просто бред солдатика.

Белый прямоугольник надежды лег на край стола.

На часах половина первого ночи.

Отбой давно. Батальон спит, набираясь сил перед боем с бетоном.

Началось личное время.

Время свободы.

Рука потянулась к полке с самодельным коротковолновым приемником, собранным из блоков рации Р-105.

В наушниках зашипело.

Эфир забит. Треск, вой, морзянка.

Глушилки работают на полную, создавая стену шума.

Но частоты известны. Ночью прохождение лучше.

Пальцы медленно, по миллиметру вращали верньер.

Сквозь вой — немецкая речь. Не то.

Китайская опера. Мимо.

Снова треск.

И вдруг…

Чистый, прозрачный звук электрооргана.

*There’s a killer on the road…*

The Doors. «Riders on the Storm».

71-й год, Джим Моррисон уже мертв, но здесь, в лесу, голос живее всех живых.

Меланхоличный ритм, шум дождя и грома в записи идеально ложились на вой метели за окном.

Привет из другого мира. Мира, где носят длинные волосы, пьют виски и живут свободно.

Глаза закрылись.

Стены каптерки растворились.

Ночное шоссе. Дождь бьет в стекло. Рядом Лена. Впереди вечность.

Музыка смывала грязь котлована, лечила мозоли и унижение.

Пока в эфире орган, пока Джим шепчет в микрофон — тюрьмы нет. Есть космос.

«Делай, что должен, и будь что будет».

Армия — длинный блюз. Грустный, монотонный, но с обязательным финалом.

Это можно пережить.

Звуки пишутся в память. Скрип сапог. Вой ветра. Гул «козла».

По возвращении из этого сделается музыка, от которой содрогнется страна. Стройбат-рок.

Песня закончилась. Новости на английском.

Приемник выключен.

Тишина вернулась, наполненная смыслом.

Наушники сняты. Настольная лампа погашена.

Осталось красное свечение спирали. Угли костра в пещере.

Тело легло на сдвинутые табуретки, под голову — бушлат.

Завтра подъем в шесть. Лом и бетон.

Но это завтра.

Сейчас — свобода.

Сон пришел мгновенно. Снилась не стройка, а сцена, танцующий Райкин и Лена, улыбающаяся письму в руках.

Московский дождь в начале марта — это не погода, а диагноз. Он монотонно барабанил по асфальту на уровне глаз, ведь новая комната Лены находилась в полуподвале старого доходного дома на Сретенке. В окне, забрызганном уличной грязью, мелькали только ботинки прохожих: мокрые, спешащие, одинаково серые.

Внутри пахло сыростью, старыми обоями и дешевым кофе «Ячменный», который убежал на электроплитке еще утром, оставив на спирали коричневую корку.

Комната была крошечной, похожей на пенал. Вдоль одной стены — продавленный диван, на котором Лена спала, укрывшись пальто поверх одеяла. Вдоль другой — арендованное пианино «Красный Октябрь» с западающими клавишами. А посередине, как алтарь, стоял шаткий стол, заваленный бобинами, пустыми коробками из-под пленки и конспектами, которые она больше не открывала.

Лена сидела на полу, прижавшись спиной к батарее.

Прошло две недели. Четырнадцать дней вакуума.

Ни звонков, ни вестей. Севастьян, Гриша, Толик — они исчезли, растворились в чреве военкоматов, как в черной дыре.

Ее не тронули. Видимо, куратор Лебедев посчитал, что девчонка без своего лидера — фигура битая, угрозы не представляет. Ее просто тихо «попросили» из общежития, намекнув, что в институте лучше взять академический отпуск, пока страсти не улягутся.

В дверь постучали.

Условный сигнал: два коротких, пауза, один длинный скребущий звук.

Лена вздрогнула, выныривая из оцепенения.

В коридоре коммуналки пахло жареной мойвой и «Беломором». Она отодвинула щеколду.

На пороге стоял Вадим. Мокрый плащ, запотевшие очки, с которых капала вода на грязный линолеум. В руках он прижимал к груди потертый портфель, словно там лежали государственные тайны.

— Пришло, — выдохнул он, едва переступив порог.

Сердце Лены пропустило удар.

— От кого?

— От него. От рядового Морозова.

Они влетели в комнату. Вадим бросил плащ на стул, дрожащими пальцами расстегнул замки портфеля.

Конверт. Серый, из рыхлой бумаги, со штампом фиолетовыми чернилами: «Проверено военной цензурой».

Лена схватила письмо. Руки не слушались, бумага казалась горячей.

— Осторожно, — шепнул Вадим, садясь на край дивана. — Не порви. Там каждое слово на вес золота.

Она надорвала край. Достала сложенный вчетверо листок в клеточку, вырванный из школьной тетради.

Запах. От письма пахло махоркой, чем-то кислым — то ли щами, то ли сырой шинелью — и… канифолью?

— Читай, — попросил Вадим, протирая очки краем свитера.

Лена пробежала глазами первые строчки.

*«Привет, Синичка. Я добрался…»*

Голос предательски дрогнул, когда она начала читать вслух. Ирония Севастьяна, его шутки про «курорт» и «тяжелую атлетику с ломом» били больнее, чем если бы он жаловался. Она слишком хорошо его знала. Если Морозов шутит — значит, ему очень плохо. Или очень страшно.

— «Публика интеллигентная», — хмыкнул Вадим. — Значит, уголовники. Стройбат. Самое дно, как и обещал Лебедев.

Лена дочитала до середины.

*«…Я нашел её и здесь. Сделал инструмент. Назвал его Франкенштейном…»*

Она перевернула страницу.

Рисунок.

Карикатурный, набросанный химическим карандашом эскиз. Доска, гриф, какие-то провода, торчащие во все стороны, как кишки. Это выглядело жутко и смешно одновременно.