— Господи, — прошептала Лена. — Сева сошел с ума? Что это? Он там на дровах играет?

Вадим наклонился к рисунку, щурясь.

— Это не безумие, Лен. Это инженерная схема. Смотри.

Он ткнул пальцем в цифры сбоку.

*R = 60 Ом. Вход > 100 мВ.*

— Это параметры, — голос Вадима окреп, в нем появилось уважение. — Он сделал электрогитару из мусора. Он пишет нам, что он в строю. Что он играет.

— Играет… — Лена провела пальцем по графитовым линиям. — На доске? В лесу?

— Морозов бы и на батарее сыграл, если бы приспичило. Ты же помнишь его в подвале. Он не может молчать. Это его способ выжить.

Она дочитала до конца.

*«Ритм остался… Песни злые, Ленка. Очень злые. Но честные. Жди».*

Лена опустила письмо. Слезы, которые она держала внутри две недели, наконец-то прорвались. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы облегчения.

Севастьян жив. Он борется. Он всё тот же наглый, самоуверенный лидер, который готов бросить вызов всему миру, даже стоя по колено в грязи в солдатской робе.

Вадим деликатно отвернулся к темному окну, давая ей минуту прийти в себя.

— Им нужны деньги, Лен, — сказал он тихо, глядя на отражение лампочки в стекле. — Там, в армии, без «грева» они загнутся. Нужны сигареты, еда, теплые вещи. Посылки стоят дорого.

Лена вытерла щеки тыльной стороной ладони.

— Я устроюсь на работу. Нянечкой в больницу или подъезды мыть. Документы-то в институте.

— Копейки, — покачал головой Вадим. — На троих не хватит. Гриша на севере, Толик в Чите. Туда пересылка золотая. А Севе еще и радиодетали нужны, судя по всему.

Он повернулся к столу, где стоял старенький магнитофон «Днепр-14», который притащил Жора.

Рядом с ним лежала картонная коробка с бобиной. На коробке черным фломастером было размашисто написано: *«Дом Союзов. Мастер»*.

— У нас есть актив, — сказал Вадим, кивнув на коробку. — Единственный, но бесценный.

Лена посмотрела на пленку.

Это была запись того самого концерта. Жора успел поставить микрофон в зале, пока Сева подключался. Качество было чудовищным — эхо, перегруз, визг толпы, треск горящих ламп. Но там была энергия ядерного взрыва.

— Ты предлагаешь продавать это? — спросила она. — Вадик, это же статья. Спекуляция. Распространение антисоветчины. Нас посадят рядом с ними. Или вышлют за 101-й километр.

Вадим подошел к столу. Взял коробку в руки, взвесил, как слиток золота.

— Это не спекуляция, Лена. Это магнитиздат. Галич, Высоцкий, Окуджава — они все так живут. Их не печатают, но их слушает вся страна. Я знаю, что в общаге уже спрашивают, где достать запись «тех самых, что взорвали Колонный зал». Легенда уже родилась. Мы просто дадим ей голос.

— Сева не хотел бы, чтобы мы рисковали.

— Сева написал: «Ритм, который остался». — Вадим посмотрел ей в глаза поверх очков. — Если мы спрячем эту пленку в стол, ритм умрет. Забудется через месяц. А если пустим в народ… Морозов вернется звездой. Его не смогут просто так раздавить, если его песни будут звучать из каждого утюга.

Лена встала. Подошла к пианино. Коснулась клавиш, не нажимая, чувствуя холод кости.

Она вспомнила тот вечер. Дым, визг гитар, перекошенное лицо Феофана. И тот момент, когда Севастьян стоял на сцене в наручниках, но смотрел не на ментов, а на неё.

Она была частью этой группы. Она была их клавишницей. Теперь она должна стать их тылом.

— Жора поможет? — спросила она твердо.

— Жора только этого и ждет. У него есть аппаратура для тиражирования. Три «Кометы» в связке. Можно писать по десять кассет за ночь. Он говорит, спрос будет бешеный.

— А обложки? Просто коробки?

— Сами нарисуем. Фотографий нет, но… — Вадим взял письмо Севы. — У нас есть этот рисунок.

Лена взяла листок. Посмотрела на кривой эскиз гитары-лопаты. «Франкенштейн».

Это был идеальный символ. Символ того, что музыку нельзя убить, даже если у тебя есть только палка, провода и злость.

— Хорошо, — сказала она. — Мы назовем это «Концерт с дымком».

— Почему с дымком? — удивился Вадим.

— Потому что там горели усилители. И потому что пахнет это всё… гарью. И свободой.

Лена подошла к магнитофону. Щелкнула тумблером.

Пленка зашуршала, набирая обороты.

Сквозь шипение и треск прорвался голос Севастьяна:

*«Эта песня посвящается тем, кто строит стены…»*

А потом — тот самый, страшный визг фидбэка, от которого, казалось, вибрировал пол.

В маленькой полуподвальной комнате стало тесно от звука. Казалось, низкий потолок сейчас рухнет, не выдержав напора.

Лена закрыла глаза. Она видела его лицо. Жесткое, решительное. Лицо не мальчика-студента, а мужчины, который принял бой.

— Мы сделаем это, Вадик. Мы завалим страну этими кассетами. Лебедев еще пожалеет, что не посадил меня. И пусть все знают, кто такой Севастьян Морозов.

Она взяла со стола пачку «Беломора» (привычка курить появилась нервная, новая, под стать обстановке).

— Но чтобы продавать дорого, по двадцать пять рублей, нам нужен знак качества, — задумчиво сказала она, выпуская струю дыма в потолок. — Кто-то, кому верят все.

— Кто? — не понял Вадим. — Секретарь ЦК?

— Нет. Тот, кого слушают и в Кремле, и в бараке. Я найду его.

За окном дождь усилился, превращаясь в ливень, смывающий серую московскую грязь.

Но в полуподвальной комнате было тепло. Желтый свет лампы падал на письмо солдата, на бобину и на решительное лицо девушки, которая только что перестала быть просто боевой подругой и стала продюсером подполья.

Война продолжалась. Просто теперь она велась на магнитной ленте, тип 6.

Квартира Жоры на Ленинском проспекте напоминала пещеру Али-Бабы, в которую провели электричество и завезли японскую технику. Здесь пахло не щами и пылью, как во всей остальной Москве, а дорогим табаком «Salem», винилом и нагретой пластмассой.

В большой комнате, занавешенной плотными бархатными шторами (чтобы с улицы не видели мигания индикаторов), работал подпольный цех.

Звук стоял специфический: мягкое, ритмичное шуршание, легкий гул моторов и периодические щелчки реле.

На длинном полированном столе, освобожденном от импортных шмоток, стояли в ряд три магнитофона. В центре — величественный, как крейсер, японский *Akai*, гордость хозяина. По бокам — две советские «Кометы», рабочие лошадки пиратской индустрии.

Жора Фарцовщик, одетый в вельветовые джинсы и фирменный батник с расстегнутым воротом, ходил вдоль стола, как начальник смены на атомной станции.

— Процесс идет, контора пишет, — довольно мурлыкал он, поправляя бобину на *Akai*. — Качество, конечно, швах. Шумит, трещит. Но в этом, чуваки, есть свой цимес. Сразу слышно — не в студии писали, а в бою.

Вадим сидел в кресле, нервно протирая очки. Ему, интеллигентному филологу, вся эта коммерция претила, но выбора не было.

— Жора, мы пишем уже десятую копию. Не многовато для начала? Если накроют с таким количеством — это статья 162-я, занятие запрещенным промыслом.

— Не дрейфь, профессор. — Жора подмигнул, щелкая зажигалкой *Ronson*. — Я участкового прикормил. Он думает, я тут переписываю «Битлз» для личного пользования. А десять штук — это капля в море. Спрос будет бешеный. Мне уже три человека звонили, спрашивали про «тех психов из Дома Союзов».

Лена сидела на полу, на пушистом ковре (тоже дефицит), разложив перед собой картонные коробки для ленты.

Ее задача была — упаковка. Товарный вид.