В руках она держала черную тушь и тонкую кисточку.

— Вадик прав, — сказала она, не отрываясь от рисования. — Мы не должны продавать это всем подряд. Только проверенным. Студентам, знакомым диссидентам. Если пленка попадет к комсомольским активистам, они быстро вычислят источник.

Жора фыркнул, выпуская струю ментолового дыма.

— Ленка, ты мыслишь как партизан, а надо мыслить как бизнесмен. Студенты — народ нищий. Они дадут трояк, перепишут друг у друга, и всё. Нам нужен «жирный» клиент. Сынки дипломатов, богема, цеховики. Те, кто готов выложить четвертак за эксклюзив.

— Двадцать пять рублей? — Вадим поперхнулся. — Жора, побойся бога. Это стипендия.

— Это искусство! — парировал фарцовщик. — А искусство требует жертв. Тем более, нам нужно греть три зоны. Посчитай сам: посылки, курево, чай, теплые вещи. Север, Чита, Подмосковье. Твоему Морозову там радиодетали нужны, а они денег стоят. Ты хочешь, чтобы он там из лопаты гитару делал?

Лена подняла голову. Взгляд стал жестким.

— Он уже сделал.

Она протянула Жоре готовую коробку.

На белом картоне черной тушью был выведен рисунок. Грубый, угловатый, агрессивный.

Доска. Гриф. Три струны. И подпись: *«Группа СИНКОПА. Концерт с дымком. 1972»*.

Жора взял коробку. Покрутил в руках.

— Слушай… А это стильно. Графика. Минимализм. Похоже на обложки *Velvet Underground*. Кто придумал?

— Сева. В письме прислал эскиз.

— Гений, — констатировал Жора. — Даже из армии креативит. «Концерт с дымком»… Звучит вкусно. С намеком.

Магнитофоны одновременно щелкнули автостопом. Пленка закончилась.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном.

Жора ловко начал менять бобины. Движения отточенные, профессиональные. Снять, перевернуть, заправить ракорд, нажать «Запись».

— Короче, план такой, — заговорил он, заправляя ленту. — Первую партию — двадцать штук — раскидываем по своим. Бесплатно или за символическую плату. Чтобы пошла волна. Сарафанное радио. А вот вторую партию…

Он сделал паузу, многозначительно подняв палец.

— Вторую партию мы оформим как подарочное издание. Хорошая пленка, тип 6. Коробки с твоим рисунком, Лен. И цену поставим — тридцать.

— Жора! — возмутилась Лена.

— Не перебивай. Тридцать. Но! Чтобы продать за тридцать кустарную запись с шумами, нам нужен… как это сказать… знак качества.

— Какой еще знак? — не понял Вадим.

— Авторитет. Рекомендация. Понимаете, Морозов сейчас — легенда, но локальная. Студенческая. А чтобы его слушали серьезные люди, нужно, чтобы кто-то из Великих сказал: «Да, это вещь».

Жора нажал кнопку «Пуск». Бобины снова закрутились.

— Если бы, скажем, Галич или Окуджава шепнули словечко… Или Евтушенко. Тогда цена взлетит до небес. И менты побоятся трогать, если это будет слушать элита.

— Евтушенко в Америке, — вздохнул Вадим. — Галич под колпаком, к нему не подобраться.

Лена отложила кисточку. Она смотрела на вращение катушек *Akai*. Гипнотический ритм.

*Там-та-дам… Чак!* — слышалось ей даже в тишине.

Она вспомнила письмо Севы. «Песни злые, но честные».

Кто у нас поет злые и честные песни? Кто рвет душу так, что его любят и урки, и академики?

Кого слушает вся страна, хотя его пластинок нет в магазинах?

— Высоцкий, — тихо сказала она.

Жора замер с сигаретой в зубах. Вадим уронил очки.

— Кто? — переспросил фарцовщик.

— Владимир Семенович. Если он послушает и скажет, что это хорошо… Это будет лучшая реклама. И лучшая защита. Его уважают даже в КГБ.

Жора присвистнул.

— Ленка, ты хватила. Высоцкий — это бог. Он на другой орбите. Где мы, и где он? К нему на кривой козе не подъедешь. Он сейчас то в Париже, то на Таганке, то в запое. Вокруг него свита плотнее, чем у Брежнева.

— Я знаю, где он сегодня, — вдруг подал голос Вадим.

Все повернулись к нему.

Филолог покраснел, поправил очки.

— У меня знакомая работает костюмером в театре на Таганке. Она говорила… Сегодня у них «Гамлет». После спектакля они обычно собираются на квартире у кого-то из актеров. Или едут на Большой Каретный, к друзьям. Сегодня, кажется, на Каретный. Отмечают возвращение Володи из Франции.

Лена встала. Отряхнула джинсы от ворсинок ковра.

— Мы едем туда.

— Куда? — Жора вытаращил глаза. — К Высоцкому? На квартиру? Лен, тебя туда даже на порог не пустят. Там богема, актеры, иностранцы.

— Пустят, — Лена взяла со стола свежезаписанную бобину. Упаковала её в коробку с рисунком лопаты. — У меня есть пропуск.

— Какой?

— Вот эта музыка. И история про парня, который сидит в стройбате, но не сдается. Высоцкий такое любит. Он сам… на грани.

Она подошла к вешалке, накинула плащ.

— Вадим, адрес точный знаешь?

— Дом 15, кажется. Квартиру не знаю, но там обычно шумно. И окна горят.

— Найдем. Жора, пиши дальше. Мы скоро вернемся. Либо с победой, либо…

— Либо в милиции, — закончил Жора, но в его глазах мелькнуло восхищение. — Ну вы даете, блин. Авантюристы. Морозов вас покусал, что ли?

Лена улыбнулась. Улыбка получилась грустной, но твердой.

— Мы просто платим по счету, Жора. Страшную плату.

Она сунула коробку в сумку.

— Пошли, Вадим. Гамлет ждет.

Дверь хлопнула.

Жора остался один в своей пещере сокровищ.

Он посмотрел на вращающиеся бобины.

*Akai* мотал пленку, копируя крик души Севастьяна Морозова.

— Высоцкий… — пробормотал фарцовщик, выпуская дым. — Если выгорит — я Ленке памятник поставлю. Из импортного шоколада.

Он подошел к окну, отодвинул бархатную штору.

Внизу, по мокрому Ленинскому проспекту, неслись машины. Где-то там, в дожде, двое студентов ехали штурмовать Олимп советской культуры, вооруженные лишь коробкой с пленкой и наглостью, которой их научил друг.

Жора усмехнулся и пошел ставить новую кассету.

Бизнес есть бизнес, но сегодня он пах не деньгами, а чем-то большим. Историей.

Дом на Большом Каретном переулке казался обычным московским зданием, но для знающих людей он был чем-то вроде портала в иное измерение. Окна на третьем этаже светились теплым, манящим светом, прорезая пелену мартовского дождя. Даже с улицы, если прислушаться, можно было уловить обрывки смеха и гитарный перебор.

Лена и Вадим стояли у подъезда.

— Ты уверена, что нас пустят? — Вадим поправил запотевшие очки. Он дрожал — то ли от холода, то ли от трепета перед тем, куда они собирались войти.

— Нет, — честно ответила Лена, сжимая ремень сумки, где лежала драгоценная коробка с пленкой. — Но у нас нет выбора. Идем.

Дверь подъезда оказалась не заперта — кто-то подложил под нее кирпич, ожидая гостей. Они поднялись на третий этаж. На лестничной клетке было накурено так, что хоть топор вешай. Дверь в квартиру была приоткрыта, оттуда вырывался гул голосов, звон бокалов и запах дорогих духов «Climat» вперемешку с ароматом жареной курицы.

Лена толкнула дверь.

Прихожая была завалена плащами, куртками и пальто. Гора обуви напоминала братскую могилу сапог и туфель.

Никто не обратил на них внимания. Люди стояли группами, сидели на тумбочках, курили, спорили. Здесь была вся «неофициальная» Москва: актеры Таганки, художники-авангардисты, чьи выставки закрывали бульдозерами, поэты, чьи стихи ходили только в списках.