Райкин сделал сальто назад, приземлился бесшумно, как кошка. Заметил Макса.

Замер.

Его взгляд — цепкий, горящий — скользнул по лысой голове Макса, по грязной гимнастерке и остановился на гитаре.

— Ого, — сказал он. Голос был хрипловатым, энергичным. — Это что за агрегат? Реквизит для спектакля «Восстание машин»?

Макс усмехнулся, не вставая.

— Это инструмент для извлечения души, — ответил он. — Местной, бетонной души.

Райкин подошел ближе. Присел на корточки, разглядывая телефонные капсюли и струны из троса.

— Самопал?

— Спецзаказ. Модель «Стройбат-Кастом».

— А она… звучит? — Костя протянул руку, тронул струну.

— Рычит.

Райкин поднял глаза на Макса. В них не было брезгливости, только дикое любопытство художника, нашедшего странную фактуру.

— Врубай, — скомандовал он. — Там, на сцене, тоска зеленая. Маринка сейчас будет еще минут пять выть про рябину. Давай, покажи класс.

Макс пожал плечами.

— Оглохнешь.

— Я привычный. Включай.

Макс щелкнул тумблером «Ригонды», которая стояла здесь же, за кулисами, выполняя роль монитора. Лампы уже были прогреты.

Он взял «лопату». Гриф лег в руку привычной тяжестью.

— Ну, держись, студент.

Удар по струнам.

*ДЖЖЖЖ-УМММ!*

Звук был сухим, скрежещущим. Фузз, рожденный перегрузкой, заполнил закулисье. Это было не похоже на джаз или эстраду, к которым привыкли «щукинцы». Это был ритмичный лязг.

Макс начал играть рифф. Рваный, синкопированный.

*Там-та-дам… Чак! Там-та-дам… Чак!*

В этом ритме слышалось дыхание парового молота. Удары ломов о мерзлую землю. Шаги строя по плацу.

Райкин дернулся, словно его ударило током.

Его лицо мгновенно потеряло человеческое выражение, превратившись в маску. Тело стало механизмом.

Он начал двигаться.

Это был не танец в привычном понимании. Это была пантомима на грани припадка.

Костя ломал суставы, выбрасывал руки, имитируя работу поршней. Его голова дергалась в такт скрежету гитары.

Он импровизировал. Он ловил этот странный, уродливый драйв и переводил его на язык тела.

Макс увидел это и завелся.

Он начал ускорять темп. Добавил грязи, скребя медиатором (монетой) по обмотке струн.

*Взииииу!*

Райкин ответил прыжком. Он завис в воздухе, сгруппировавшись в комок, и приземлился в позе сломанной куклы.

Глаза его горели бешеным огнем.

— Давай! — выдохнул он. — Жми! Еще!

Это был джем.

Джем лысого солдата с самодельной гитарой и будущего гения пластики.

Они понимали друг друга без слов. Макс кидал звуковой кирпич — Райкин ловил его телом, дробя и отбрасывая обратно.

Энергия перла такая, что пыль вздымалась с пола.

За стеной, на сцене, кто-то читал стихи о березках. А здесь, в полумраке, рождался киберпанк.

Макс вошел в транс. Он забыл про Лома, про котлован, про два года срока.

Он видел, как Райкин превращается то в робота, то в обезьяну, то в скрюченного солдата, несущего непосильную ношу. Это было зеркало. Костя танцевал их жизнь. Жизнь стройбата.

Финальный аккорд Макс взял на пределе громкости. Радиола захлебнулась, издав предсмертный хрип.

Райкин рухнул на колени, раскинув руки, и замер, глядя в потолок. Грудь его ходила ходуном. По лицу тек пот, смывая грим.

Тишина. Только гудение ламп.

— Охренеть… — прошептал Райкин, вытирая лоб рукавом. — Просто охренеть.

Он поднялся, подошел к Максу. Посмотрел на него уже не как на солдатика, а как на равного.

— Ты кто такой вообще? Откуда ты этот ритм взял?

— Из земли выкопал, — усмехнулся Макс, откладывая гитару. — Тут его много. Бери — не хочу.

— Это… это сильно, — Костя покачал головой. — Это не музыка. Это мясо. Живое мясо. Слушай…

Он похлопал себя по карманам, нашел пачку «Явы». Вытряхнул сигарету, но не закурил. Оторвал кусок картона от пачки.

— Карандаш есть?

Макс протянул огрызок химического карандаша.

Райкин быстро набросал несколько цифр.

— Это телефон. Московский. Родителей, но я там бываю. Или в училище спросишь Костю.

Он сунул картонку Максу в карман гимнастерки.

— Когда дембельнешься — найди меня. Обязательно. Мы с ребятами сейчас пробуем новое… пластику, авангард. Твой скрежет там будет в тему. Сделаем шоу. Порвем эту болоту.

— Я дембельнусь не скоро, — сказал Макс. — Два года.

— Я подожду, — Райкин подмигнул. Его лицо снова стало живым, подвижным, веселым. — Такое безумие на дороге не валяется. Ты псих, парень. А психи меняют мир.

Из-за занавеса выглянула девушка-администратор.

— Костя! Твой выход! Ты что там застрял?

— Иду! — крикнул Райкин.

Он хлопнул Макса по плечу. Крепко, по-мужски.

— Не потеряй бумажку. И… береги руки. Они у тебя злые. Мне нравится.

Он развернулся и выпрыгнул на сцену.

Через секунду оттуда донеслись аплодисменты и смех — Райкин начал свою миниатюру.

Макс остался один в полумраке закулисья.

Он достал картонку.

Телефонный номер. Семь цифр, написанных размашистым почерком гения.

Это был не просто номер. Это был билет обратно. В мир искусства, в мир, где его поймут.

Макс спрятал картонку в самый надежный карман — в военный билет.

Он погладил струны «Франкенкастера».

Сегодня он играл не для пьяных «дедов». Он играл для того, кто слышит суть.

И его услышали.

Значит, он не сошел с ума. Значит, его музыка — это не бред контуженного стройбатом, а что-то настоящее.

«Симфония для лопаты» получила первого фаната.

И какого фаната.

Макс откинулся на ящик, прикрыл глаза.

До вечера было еще далеко. Вечером придет Лом за кассетой с блатняком.

Но сейчас, в эти минуты, Макс был счастлив.

Потому что искусство — это единственная валюта, которая не девальвируется даже за колючей проволокой.

Метель за окном каптерки выла голодной сукой. Ветер швырял горсти снежной крупы в мутное, затянутое паутиной стекло, пытаясь прорваться внутрь. Но здесь, за толстой дверью, царил другой климат.

В углу, на кирпичах, гудела раскаленная до вишневого свечения спираль самодельного «козла». Тепло шло волнами — плотное, сухое, пахнущее пылью. На верстаке горела настольная лампа под зеленым абажуром, спасенная из небытия списанного имущества. Круг света выхватывал из полумрака инструменты, мотки проводов и пачку «Беломора».

Тело ныло, откинувшись на спинку шаткого стула.

Ноги гудели. Спина горела огнем. Но усталость была приятной — усталость человека, занявшего место в пищевой цепи.

Час назад заходил Лом. Без пинка — с деликатным стуком. Ефрейтор забрал обещанную кассету с «блатняком», записанную с ювелирной точностью. Взамен на столе появились банка сгущенки и полбуханки белого хлеба — роскошь по меркам стройбата.

— Живи, студент. Пацаны довольны.

Пакт о ненападении заключен.

Нож вскрыл банку. Алюминиевая ложка зачерпнула густую, тягучую сладость. Вкус детства. Вкус жизни.

Теперь — главное.

Паяльник отодвинут в сторону. Чистый конверт «Воинское» и лист в клеточку легли на стол.

Писать Лене трудно.