Теперь — сердце.

Три телефонных капсюля расковыряны. Магниты и катушки извлечены. Приклеены к доске гудроном, отколупанным от крыши и расплавленным на том же «козле», в месте, где планировались струны.

Провода спаяны последовательно. Паяльника не нашлось — пайка шла всё тем же раскаленным гвоздем, с использованием канифоли из ящика. Олово шипело, капли припоя застывали кривыми буграми, но контакт появился.

Струны.

Главная проблема. Гитарных струн в тайге не сыскать. Леска не подойдет — магнитный звукосниматель её не «увидит». Нужна сталь.

Взгляд упал на трос, валявшийся у входа. Стальной витой трос для перетаскивания плит.

Кусачки перекусили металл.

Жилы начали расплетаться.

Стальная проволока, жесткая, в масле, пружинила, норовила хлестнуть по лицу, колола пальцы до крови.

Тряпка, смоченная в «Шипре», сняла смазку.

Первая струна — одна жила. Вторая — две, скрученные вместе. Третья — три.

Варварство. Такие струны сожрут лады на грифе за месяц. Разрежут пальцы в мясо. Но будут звенеть.

Проволока натянута. Колки скрипели, сопротивляясь дикому натяжению. Гриф угрожающе выгнулся, но выдержал.

Палец дернул струну.

*Бдынь!*

Звук глухой, как удар ложкой по кастрюле. Без подключения — просто палка с проволокой.

Вся надежда на усиление.

В углу стояла радиола «Ригонда».

Громоздкий полированный гроб на ножках. Мечта советской семьи шестидесятых.

Сзади — вход. Пятиштырьковый разъем. Круг и линия. Вход для звукоснимателя.

Провода от «лопаты» прикручены к двум спичкам, обмотаны фольгой от сигаретной пачки — самодельный штекер.

Контакт. В гнездо.

Щелчок тумблера.

Шкала настройки засветилась теплым, желтым светом. Внутри, сквозь заднюю стенку, проступило малиновое свечение нитей накала радиоламп.

Ламповый усилитель. Класс А. То, за что аудиофилы будущего станут платить тысячи долларов, здесь стояло в пыли.

Громкость выкручена на полную.

Из динамиков, обтянутых тканью, пошло нарастающее гудение.

*У-у-у-у-м-м-м-м…*

Фон переменного тока. 50 герц. Земли нет, экранировки нет.

Но звук живой.

Творение легло в руки. Тяжелое, неудобное. Углы ящика впивались в ребра. Струны из троса казались лезвиями.

Рука поднесена к «датчикам». Динамики отозвались шорохом. Работает! Телефонные магниты ловили поле.

Аккорд зажат. Ми-мажор. Самый простой, самый русский аккорд.

Пальцы левой руки пронзила боль — стальная проволока не знала пощады.

Правая рука ударила по струнам.

*КХХХ-РРР-А-А-Н-Г-Г!!!*

Не похоже на гитару.

Звук падающего башенного крана.

Перегруженные лампы «Ригонды», не рассчитанные на такой мощный сигнал от телефонных катушек, захлебнулись дисторшном. Естественным, грязным, фуззовым перегрузом.

Низов почти нет. Визжащая, лязгающая середина.

Звук ржавого металла, скрежещущего о бетон.

Идеальный саундтрек для стройбата.

Удар еще раз.

*ДЖ-ДЖ-ДЖ!*

Рифф родился сам собой. Примитивный, на одной струне.

«Smoke on the Water»? Слишком интеллигентно.

«Whole Lotta Love»? Ближе.

Но пальцы сыграли иное. Тягучее, мрачное.

*Тум… Тум-тум… БАМ!*

Глаза закрылись.

Каптерка исчезла. Исчез запах портянок и резины.

Вокруг огромная сцена из бетонных плит. Вместо софитов — прожектора с вышек. Вместо зрителей — тысячи лысых, в серых робах.

Им играется Гимн Лопаты.

Инструмент фонил, заводился, визжал. Ладонь глушила струны, извлекая отрывистые, перкуссионные звуки.

*Чак-чак-вууууу…*

Прото-индастриал. Гаражный рок в абсолютной, первобытной форме.

Чистота нот не важна. Важна энергия. А энергии накопилось на атомную станцию. Злость, обида, тоска, ненависть к Лому — всё уходило в этот скрежет.

Дверь каптерки приоткрылась.

Нирвана терзания стальных жил заглушила скрип петель.

В проеме застыл дневальный — молодой узбек. Глаза выпучены. Человек с безумным лицом держит кусок ящика и извлекает из радиолы звуки ада.

Дневальный перекрестился (вопреки вере) и тихо прикрыл дверь. К шайтану. Москвичи чокнутые.

Игра оборвалась ударом ребра ладони по струнам.

Динамики «Ригонды» еще секунду шипели, переваривая электрический удар, потом затихли, вернувшись к привычному гудению.

Взгляд на пальцы.

На подушечках выступила кровь. Стальной трос прорезал загрубевшую кожу.

Язык коснулся раны. Солоноватый вкус металла и крови.

Вкус настоящего рока.

«Франкенкастер» лег на стол. Уродливая жертва вивисекции. Торчащие провода, пятна гудрона, кривой гриф.

Но оно пело.

Ладонь погладила шершавую деку.

Добро пожаловать в стройбат, уродец. Здесь будет наведен шорох.

Радиола выключена. Свет шкалы погас. Нити ламп начали медленно остывать, потрескивая в темноте.

Теперь можно и спать.

Два табурета сдвинуты, сверху брошен старый бушлат.

Завтра снова котлован. Снова лом и мат.

Но секретное оружие готово.

И когда-нибудь этот монстр подключится не к домашней радиоле, а к радиотрансляции части.

И тогда майор Скворцов услышит не Высоцкого. Услышит рев восстания машин.

Тело легло, колени подтянуты к груди. Пальцы горели огнем, но боль была приятной. Болью живого человека.

В темноте каптерки, среди противогазов и портянок, родилось новое направление.

Стройбат-рок. Бессмысленный и беспощадный.

Воскресенье в стройбате — день особого, мучительного безделья. Личному составу полагался «культурный отдых», что на языке замполита означало принудительную отсидку в неотапливаемом клубе под аккомпанемент самодеятельности.

Зал был набит битком. Пятьсот человек в серых робах спали с открытыми глазами. Воздух, густой от испарений сырых шинелей и дешевого табака, можно было резать ножом. На сцене, украшенной облезлым бюстом Ильича, стояла девушка в ситцевом платье — студентка Щукинского училища. Она с надрывом читала Цветаеву, но ее тонкий голосок тонул в ватной тишине зала, не находя отклика в сердцах людей, мечтающих только о лишней пайке хлеба и сне.

Макс сидел за кулисами, на ящике из-под декораций.

Его роль сегодня была технической — следить, чтобы микрофон не фонил, а занавес не рухнул на гостей. Рядом, прислоненный к стене, стоял «Франкенкастер». Уродливый, черный от гудрона, с торчащими проводами, он пугал даже местных крыс.

Агитбригада «Щуки» приехала час назад. Молодые, шумные, пахнущие духами и свободой. Они смотрели на солдат как на экзотических животных в зоопарке, с опаской и жалостью.

Максу было плевать. Он настраивал свой инструмент, подкручивая колки плоскогубцами.

Вдруг занавес рядом дернулся.

В закуток влетел парень. Невысокий, с копной черных кудрей и лицом, которое, казалось, состояло из одних мышц, готовых в любую секунду скорчить гримасу. На нем был черный обтягивающий трико и свободная рубаха.

Он двигался как ртуть. Не стоял на месте ни секунды — разминался, дергал плечами, тянул шею.

Константин Райкин.

Макс узнал его сразу. В двадцать первом веке это был мэтр, худрук «Сатирикона». Здесь, в семьдесят втором, — просто Костя. Сын великого отца, пытающийся доказать, что он сам по себе величина.