— Нитки, — скомандовал он сам себе.

Несколько стежков через край, чтобы усилить стык. Мягкая резина жгута отлично тянулась.

Теперь — конденсатор. Заменить нечем. Значит, надо оживить.

Макс нашел проблемный «бочонок». Он вздулся.

— Паяльник?

— В каптерке, холодный.

— Долго.

Макс снова нагрел нож на зажигалке майора. Жало покраснело. Он аккуратно прогрел ножку конденсатора, восстанавливая «холодную пайку», которая просто отвалилась от вибрации. Это было варварство, но это работало.

Ватку на спичку, макнуть в «Шипр». Протереть магнитную головку, черную от осыпавшегося ферромагнитного слоя старых лент. Грязь осталась на вате коричневым пятном.

— Собираем, — выдохнул Макс.

Он натянул самодельный пассик на шкивы. Резина встала туго.

Закрутил винты.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как сопит Лом.

— Включайте, товарищ майор.

Скворцов, не дыша, нажал кнопку «Сеть».

Зеленый глазок индикатора мигнул и загорелся ровным магическим светом. Лампы внутри начали нагреваться.

Майор поставил бобину. Заправил ленту в тракт.

Щелчок переключателя скорости. 19-я.

Нажатие клавише «Пуск».

Бобины дрогнули и начали вращаться. Ровно, без рывков. Самодельный пассик держал обороты.

Из динамика сначала послышалось характерное шипение («песок»), а потом грянул аккорд расстроенной семиструнки. И хриплый, родной до боли голос разорвал тишину Ленкомнаты:

> *Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!*

> *Умоляю вас вскачь не лететь!*

> *Но что-то кони мне попались привередливые…*

Звук был чистым. Высокие частоты, которые раньше срезались грязной головкой, вернулись. Бас стал плотным.

Скворцов откинулся на спинку стула, закрыл глаза и расплылся в улыбке. Лицо сурового замполита разгладилось.

— Поет… — прошептал он. — Володя… Как живой.

Лом стоял с открытым ртом. Для него это было колдовство. Он видел, как этот лысый «дух» с помощью ножа и резинки от трусов (почти) оживил мертвеца.

Песня закончилась. Макс нажал «Стоп».

— Готово, товарищ майор. Пассик из жгута прослужит месяц, потом растянется. Но я сделаю запасной.

Скворцов открыл глаза. Посмотрел на Макса уже иначе. Не как на пушечное мясо, а как на человека.

— Молодец, Морозов. Руки откуда надо.

Он открыл ящик стола. Достал пачку «Казбека» и кусок сала, завернутый в газету.

— Держи. Заслужил.

— Служу Советскому Союзу!

— И вот еще что… — майор барабанил пальцами по столу. — В каптерке бардак. Имущество списать надо, старье разобрать. Ломов — дуб дубом, только воровать умеет. Займешься. Будешь каптенармусом при клубе. Днем — на стройке, вечером — здесь. Технику обслуживать.

Это была победа. Каптерка — это тепло. Это розетки. Это склад хлама, из которого можно собрать хоть атомную бомбу.

Макс кивнул.

— Есть, товарищ майор. Только одна просьба.

— Какая?

— Там, в углу, я видел коробку со списанными телефонами. И радиола старая стоит, разбитая. Разрешите использовать? На запчасти. Для поддержания боеготовности техники.

— Хлам? — майор махнул рукой. — Бери. Хоть всё выкини. Главное, чтоб «Комета» работала. И это… Высоцкого мне перепиши на вторую дорожку, чтобы не стерлось.

Макс повернулся к Лому. Тот смотрел на него уже не как на жертву, а как на делового партнера.

— Ну что, товарищ ефрейтор? — тихо спросил Макс, когда они вышли в коридор. — Сапоги целы. Магнитофон поет. Кассету с Северным сделаю сегодня ночью.

Лом почесал бритый затылок, хмыкнул:

— Ну ты жук, Морозов. Ладно. Живи пока. Я скажу пацанам, чтоб тебя не трогали. Но норму на яме никто не отменял.

— Договорились.

Лом ушел в казарму.

Макс остался стоять в коридоре перед дверью каптерки.

Он достал ключ, который ему только что дал майор.

Железный ключ от маленькой комнаты 2×3 метра.

Он повернул его в замке.

Щелчок.

Дверь открылась. В нос ударил запах пыли, старых шинелей и канифоли.

Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. Включил тусклую лампочку.

Вокруг были стеллажи с барахлом. Списанные гимнастерки, ящики с противогазами, мотки проводов.

Для кого-то — мусор. Для него — Эльдорадо.

Здесь тепло. Здесь он один.

Макс опустился на табуретку, прислонился головой к стене.

Тело ныло, но душа пела.

Первый уровень пройден. У него есть база.

Теперь нужно оружие.

Взгляд упал на разбитый корпус акустической гитары, торчащий из кучи хлама. Гриф треснул, дека пробита.

Макс улыбнулся.

В его голове уже рождалась схема. Телефонный капсюль как звукосниматель. Радиола как усилитель.

Симфония для лопаты отменяется.

Будет симфония для Франкенштейна.

Он достал из кармана подаренную пачку «Казбека», закурил.

Дым поплыл к потолку, сплетаясь в причудливые узоры, похожие на скрипичный ключ.

Ночь в каптерке текла не по уставу, а по законам физики и одиночества. За окном выла метель, заметая плац и вышки часовых, здесь же, в квадрате три на четыре метра, гудела раскаленная спираль самодельного «козла», и пахло паленой резиной.

За верстаком, заваленным хламом, кипела работа.

Руки, сбитые днем о черенок лопаты, ныли. Спина гудела. Нормальному человеку впору упасть на матрас и провалиться в сон без сновидений. Но здесь царила ломка.

Музыкальное голодание — страшная вещь. Когда в голове звучат симфонии, а вокруг только мат прапорщика и скрежет лопат, рассудок начинает трещать по швам. Инструмент требовался немедленно. Прямо сейчас.

На столе лежал труп.

Гриф от разбитой акустической гитары, найденный в углу за шкафом. Дека проломлена сапогом — видимо, кто-то из «дедов» прививал «духам» любовь к искусству. Но гриф уцелел. Кривой, с облупившимся лаком, с ржавыми колками, но живой.

Шершавое дерево приятно холодило ладонь.

— Ну что, Лазарь… Встань и иди?

Акустику восстанавливать нечем. Фанеры нет, клея нет. Да и звук акустики здесь, в грохоте стройбата, — писк комара. Требовался звук, способный пробить бетон. Электричество.

Ящик со списанным имуществом связистов полетел на стол.

Черные эбонитовые трубки старых телефонных аппаратов ТА-57. Тяжелые, как кастеты.

Крышка микрофона открутилась с сухим скрипом. Содержимое высыпалось на верстак.

Угольный порошок — черная пыль — в мусор.

А вот капсюль ДЭМ-4 м из наушника… Сокровище.

Магнит потянулся к отвертке. Липнет. Внутри катушка, мембрана. По сути — готовый электромагнитный звукосниматель, если отсечь лишнее. Грубый, низкоомный, но рабочий.

Операция «Франкенштейн» началась.

Вместо корпуса — доска от ящика из-под противогазов. Толстая, сухая сосна. Не красное дерево и не ольха, но резонировать будет. Сустейн выйдет коротким, как жизнь мотылька, но для панк-рока сойдет.

Инструментов нет. Тупой перочинный нож, плоскогубцы, молоток. Вместо дрели — толстый гвоздь, раскаленный на спирали обогревателя.

Дым от горящего дерева ел глаза. В доске прожигались отверстия под болты для крепления грифа.

Вонь стояла жуткая, но казалась ароматом творчества.

Гриф прикручен к доске четырьмя ржавыми шурупами. Намертво. Конструкция выглядела уродливо: обрубок доски и гриф. Никакой эргономики. Весло. Лопата.

Но это лишь основа.