Макс проходя мимо него, задержался на секунду.

— Лампа 6Н9С, Аркадий, — шепнул он. — Двойной триод. Отличный выбор. Но у нас их две.

И, не дожидаясь реакции, шагнул в слепящий свет софитов.

Игра началась.

Сцена Актового зала напоминала операционную под прожекторами. Свет бил в глаза, отсекая зал, превращая его в темную, шевелящуюся бездну. В этой бездне кашляли, скрипели стульями и шелестели программками пятьсот человек.

Конферансье, щуплый студент в очках, вышел к микрофону, одергивая пиджак.

— А сейчас… — его голос, усиленный плохой акустикой, эхом ударился о заднюю стену. — Вокально-инструментальный ансамбль «Синкопа»! Художественный руководитель — Севастьян Морозов. Песня «Магистраль».

Жидкие хлопки. Как будто в ладоши били мухи. Зал уже устал. Перед ними два часа читали стихи про березки и пели хором про Ленина. От очередного ВИА никто не ждал откровений. Ждали скуки.

Макс стоял у микрофонной стойки. Гитара висела на плече, шнур змеился по полу к усилителю ЛОМО, который прятался в тени кулис, притворяясь тумбочкой.

Справа, каменным изваянием, застыл Гриша Контрабас. Его фрак сидел безупречно, но лицо выражало страдание человека, которого заставили пить теплый кефир вместо коньяка.

Сзади, за своей баррикадой из книг и коробок, сидел Толик. Он был бледен, очки сползли на кончик носа, но палочки в руках не дрожали.

Макс нашел глазами первый ряд.

Вот он. Феофан Златоустов.

Председатель Литкома сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. Он был похож на памятник самому себе. Рядом вертелся Аркадий. Увидев, что группа вышла с инструментами, он напрягся, вытянул шею, пытаясь разглядеть усилитель. Он ждал тишины. Ждал провала.

Макс улыбнулся. Широко, лучезарно, фальшиво. Той самой улыбкой, с которой комсомольские вожаки рапортуют о перевыполнении плана по чугуну.

— И раз! И два! — громко скомандовал он.

Толик ударил.

*Тук. Шлеп. Тук. Шлеп.*

Звук был сухим, стерильным. Усилитель работал на чистом канале, громкость была выкручена на минимум, чтобы не перегружать лампы раньше времени. Это звучало как трансляция из радиоточки на кухне.

Гриша вступил.

*Пум-пум… Пум-пум…*

Тоника-квинта. Примитивный, «квадратный» бас. Гриша играл одними подушечками, нежно, боясь, не дай бог, дернуть струну сильнее и дать «мяса». Он смотрел в потолок, всем своим видом показывая: «Я здесь случайно, меня заставили».

Макс ударил по струнам. Аккорд *Ля-минор*. Чистый, звонкий, пионерский.

И запел. Голос его, обычно с хрипотцой, сейчас звенел елейным тенором:

> *Встает рассвет над краем вековым,*

> *Зовет гудок на трудовую вахту!*

В зале кто-то громко зевнул. На галерке послышался смешок.

«Скучно? — подумал Макс, продолжая улыбаться. — Отлично. Зевайте. Расслабляйтесь».

Он смотрел на Феофана.

Старый писатель сначала нахмурился, ожидая подвоха. Но ритм был ровным. Слова — правильными. Никакого джаза. Никаких синкоп. Всё по ГОСТу.

Постепенно лицо Феофана разгладилось. Он начал кивать в такт. Его палец с перстнем постукивал по графину с водой.

*Тук-тук.*

Он купился. Он поверил, что перед ним — образцово-показательный коллектив, вставший на путь исправления.

Аркадий же сидел, как на иголках. Он слышал звук. Усилитель работал! Значит, его диверсия провалилась. Но… то, что они играли, было убожеством.

Аркадий расплылся в злорадной ухмылке.

«Ну и позорище, — читалось на его лице. — Вы сами себя закопали, Морозов. С такой тягомотиной конкурс не выигрывают».

> *Мы молодым порывом, боевым,*

> *Идем в тайгу, в забой, в цеха и в шахту!* — выводил Макс, делая широкий жест рукой в сторону зала, словно приглашая всех в забой.

Гриша рядом тихо застонал сквозь зубы. Для его джазовой души это «ум-ца-ум-ца» было пыткой. Он чувствовал себя скаковой лошадью, которую запрягли в телегу с навозом.

Макс чуть повернул голову, встретился с ним взглядом.

«Терпи, — говорили глаза Макса. — Еще полминуты. Пружина сжимается».

Зал начал шуметь. Студенты переговаривались, шуршали. Им было неинтересно. Какой-то парень с заднего ряда крикнул:

— Эй, в цеху! Давай веселее! Заснули, что ли?

Макс не реагировал. Он доигрывал роль до конца.

Первый куплет закончился. Припев прошел так же гладко и тошнотворно.

*«Это моя магистраль, магистраль…»*

Музыка стихла. Толик сделал аккуратную, школьную сбивку: *Тра-та-та*.

Макс замер у микрофона.

В зале повисла пауза. Жидкие, вежливые хлопки. Феофан благосклонно поднял руки, собираясь аплодировать. Аркадий уже открыл рот, чтобы что-то сказать отцу.

Макс посмотрел в кулису.

Там стояла Лена. Она сжимала кулаки у груди. Её глаза горели. Она кивнула.

«Пора».

Улыбка Макса медленно сползла с лица, как маска.

Черты заострились. Взгляд стал жестким, холодным. Он больше не смотрел на Феофана. Он смотрел поверх голов, туда, где за стенами зала дышала огромная, сложная страна, которой врали про березки, пока она строила ракеты.

Он поднял правую руку вверх. Сжал кулак.

Гриша увидел этот жест. Его спина выпрямилась. Скука исчезла. Басист перехватил гриф удобнее, хищно расставив пальцы.

Толик за своей баррикадой поправил очки и занес палочки высоко над головой, забыв про экономию движений.

Феофан в первом ряду замер с поднятыми руками. Он почувствовал перемену. В воздухе что-то щелкнуло. Напряжение сгустилось мгновенно, как перед грозой.

Аркадий перестал ухмыляться. Он подался вперед, вцепившись в спинку впереди стоящего кресла.

Макс медленно опустил взгляд на свою ногу.

Правый ботинок навис над пластмассовой мыльницей, лежащей на полу.

Кнопка фузза. Красная кнопка запуска ядерной ракеты.

— Режим Б, — одними губами произнес Макс.

Он наступил на педаль. Щелчок потонул в тишине.

Одновременно с этим он выкрутил ручку громкости на гитаре, которую до этого держал на минимуме, до упора вправо.

Лампы усилителя ЛОМО, разогретые «скучной» частью, приняли этот сигнал с радостным ревом.

Стрелки индикаторов в кинобудке, где дед пил чай, прыгнули в красную зону.

Макс ударил по струнам.

Не аккорд. Удар.

*ДЖ-Ж-Ж-Ж-А-А-А-Х!!!*

Звук был таким, словно в центре зала рухнул бетонный свод. Грязный, перегруженный, электрический шквал ударил в лица первым рядам.

Феофан дернулся, вжимаясь в кресло. Графин на столе подпрыгнул.

Секунда тишины после удара — чтобы они осознали.

А потом Толик обрушил на зал ритм.

Это был не марш. Это был ломаный, синкопированный бит, сыгранный с яростью математика, доказавшего теорему.

*Бум-Клэк! (пауза) Бу-бум-Клэк!*

Гриша, освобожденный от оков, врезал слэпом. Его бас зарычал, защелкал, вплетаясь в гитарный рев.

Группа «Синкопа» сорвала маски.