Группа «Синкопа» оккупировала подоконник, отгородившись от общего безумия спинами.

Настроение в отряде было похоронным.

Толик сидел, обхватив колени руками, и мелко дрожал. Его очки запотели.

— Вероятность отказа оборудования составляет тридцать процентов, — бормотал он, глядя в одну точку. — Вероятность провала из-за человеческого фактора — восемьдесят. Мы в зоне статистической погрешности, Сева. Мы — ошибка.

Гриша Контрабас был трезв, и это было страшно. Без привычной анестезии реальность давила на него всей своей советской бетонной тяжестью. Он сидел во фраке, который жал в плечах, и мрачно смотрел на свои огромные руки.

— Я старый идиот, — констатировал он. — Я лауреат шестьдесят пятого года. Я играл перед Фурцевой. А теперь я сижу на подоконнике с детьми и жду, когда меня освистают. Студент, я ухожу.

Виталик Радиола молчал, дуя на обожженные пальцы. Лампа была добыта и вставлена, но страх перед тем, что она снова перегорит или взорвется, парализовал его волю.

Лена стояла рядом с Максом, бледная, но собранная. Она была единственной, кто не паниковал, но в её глазах читался тот же вопрос: «Зачем мы в это ввязались?».

Дверь гримерки распахнулась. Шум в комнате на секунду стих.

Вошел Аркадий Златоустов.

Он был великолепен. Темно-синий костюм, белоснежная сорочка, комсомольский значок, сияющий на лацкане как орден. Он двигался сквозь толпу выступающих, как ледокол сквозь льды, раздавая снисходительные улыбки.

Увидев «Синкопу» на подоконнике, он направился прямо к ним.

— Ну что, новаторы? — голос Аркадия был пропитан ядом, замаскированным под дружеское участие. — Сидите? Боитесь?

Он подошел вплотную к Максу.

— Я слышал, у вас технические накладки, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — Усилитель молчит? Какая жалость. Техника — дело тонкое. Особенно старая, списанная. Лампы перегорают в самый неподходящий момент, правда?

Макс смотрел на него спокойно. Внутри поднималась холодная, расчетливая ярость.

— Лампы имеют свойство заменяться, Аркадий. А вот совесть — деталь несъемная. Если сгнила — то вся.

Улыбка Златоустова на секунду дрогнула, но он тут же взял себя в руки. Он был уверен, что запасной лампы у них нет. Он лично проверил все магазины в округе.

— Я же добра тебе желаю, Морозов. — Аркадий наклонился еще ближе. — Посмотри на своих. Математика трясет. Басист твой сейчас в обморок упадет от абстиненции. Отец в зале. Он настроен решительно. Если вы выйдете и опозоритесь… это конец. Тебя отчислят. Их — уволят.

— И что ты предлагаешь?

— Снимитесь. Скажитесь больными. Или что аппарат сгорел. Я договорюсь, вас вычеркнут из списка без шума. Уйдете через черный ход, и никто не пострадает. Спаси своих людей, командир.

Гриша поднял голову. В его глазах мелькнула надежда. Уйти. Сбежать из этого дурдома, купить бутылку и забыть всё как страшный сон.

— Севка… — начал он хрипло. — Может, и правда… Ну его к черту? Аппарат же на соплях.

Аркадий победно выпрямился.

— Вот видишь. Даже твой «мэтр» понимает. Не будь дураком, Морозов. У тебя пять минут. Потом — выход на эшафот.

Он похлопал Макса по плечу — жест победителя — и развернулся, чтобы уйти.

— Жду решения, — бросил он через плечо и растворился в толпе.

В углу «Синкопы» повисла тишина.

Гриша медленно начал расстегивать пуговицы фрака.

— Всё, — сказал он. — Балаган закрыт. Я в эти игры не играю. Я домой.

Толик облегченно выдохнул, потянувшись за рюкзаком.

— Логичное решение. Минимизация ущерба.

— СТОЯТЬ!

Голос Макса не был громким, но в нем было столько металла, что Гриша замер с расстегнутой пуговицей.

Макс шагнул вперед, загораживая им путь. Теперь это был не студент-очкарик. Это был продюсер, который видел, как ломаются звезды, и знал, как их чинить.

— Куда собрался, Гриша? — спросил он жестко. — Домой? В «Прагу»? Снова играть «Ландыши» для жующих рыл? Снова прятать глаза, когда тебе суют трешку в карман? Ты этого хочешь?

Гриша насупился, желваки заходили ходуном.

— Я хочу покоя. Я не хочу, чтобы надо мной смеялся этот сопляк в костюме.

— Он будет смеяться, если ты уйдешь. Он будет ржать, Гриша. Он будет рассказывать всем, как великий Контрабас поджал хвост и убежал, испугавшись сломанной лампы. Ты лауреат? Так докажи это. Не мне. Ему.

Макс резко повернулся к Толику.

— А ты? Куда ты побежишь? Обратно в подсобку? Стучать карандашами по книжкам в темноте, пока тебя снова не выгонят? Ты говорил, что музыка — это единственное место, где хаос подчиняется порядку. Ты хочешь отдать свой порядок Аркадию? Чтобы он решал, какая формула правильная?

Толик заморгал, сжавшись в комок.

— Но я боюсь, Сева. Там пятьсот человек. Я собьюсь.

— Ты не собьешься, — Макс подошел к нему вплотную, взял за плечи. — Потому что ты — не человек. Ты — машина ритма. Ты — «Синкопа». И когда ты начнешь играть, они перестанут быть людьми. Они станут твоей аудиторией. Ты будешь управлять их пульсом. Понимаешь? Ты главный в этом зале, а не Феофан.

Он обвел взглядом свою команду. Они все еще колебались. Им нужен был допинг. Искра.

Макс полез во внутренний карман пиджака. Достал плоскую фляжку, ту самую, которую отобрал у Гриши на первой репетиции, но теперь наполненную дорогим армянским коньяком (подарок Жоры Фиксы «на удачу»).

— Гриша, — Макс протянул флягу басисту. — Здесь пятьдесят грамм. Не для того, чтобы забыться. А для того, чтобы вспомнить, кто ты такой.

Гриша посмотрел на флягу как на святыню. Его ноздри дрогнули.

— Ты же не давал…

— Сейчас даю. Это не выпивка. Это топливо. Зажигательная смесь. Пей. Глоток. И чтобы глаза горели.

Гриша схватил флягу. Отвинтил крышку. Сделал один, но мощный глоток. Крякнул. Вытер губы рукавом фрака.

В его глазах, мутных и уставших, вдруг вспыхнул тот самый огонек, который Макс видел в подвале ресторана. Злой, веселый огонек джазмена-хулигана.

— Хороший… — прохрипел он. — Три звездочки?

— Пять.

— А мне? — тихо спросил Виталик.

— Тебе нельзя, ты за рулем усилителя, — отрезал Макс. — Твой допинг — это 220 вольт.

Он посмотрел на Лену. Она не нуждалась в допинге. Она смотрела на него с такой верой, что Макс почувствовал: он не имеет права облажаться.

— Мы выйдем туда, — сказал он тихо. — И мы сыграем так, как будто это последний концерт в нашей жизни. Мы сыграем скучно. А потом… потом мы покажем им, что такое электричество.

— Режим Б? — спросил Толик, поправляя очки. Руки у него больше не дрожали.

— Режим Б, — подтвердил Макс.

Дверь гримерки открылась. Заглянул потный конферансье.

— Кто тут «Синкопа»? Ваш выход! Через минуту!

Гриша застегнул фрак. Расправил плечи. Теперь он снова казался скалой.

— Ну что, дети подземелья, — пророкотал он басом. — Пойдем пугать буржуев?

— Пойдем, — кивнул Макс.

Они двинулись к выходу из гримерки. Мимо хора, мимо поэтов, мимо девиц с начесами. Они шли единым фронтом. Чудной, нелепый отряд: старый лабух, нервный математик, паяльщик с обожженными пальцами, влюбленная звукорежиссерша и попаданец из будущего.

Аркадий, стоявший у кулис, увидел их. Его улыбка сползла, сменившись выражением брезгливого недоумения. Он ждал, что они сбегут. А они шли на сцену.