— У тебя есть запасная? — спросил Макс, глядя Виталику в глаза.

— Откуда? Я же говорил, я этот ЛОМО по частям собирал. Это редкая лампа, военная приемка.

— Что можно сделать? Перепаять схему?

— За час? Нереально. Там обвязку менять надо.

Макс огляделся. Зал гудел. Сквозь щель в занавесе было видно, как собирается публика. В первом ряду уже ставили графин для Феофана.

Ситуация патовая. Аркадий выиграл…

Или нет?

Взгляд Макса упал на луч света, прорезавший полумрак зала над головами зрителей. Луч бил из квадратного окошка под потолком, на задней стене.

Кинобудка.

— Виталик, — Макс схватил техника за плечо. — Наш усилитель откуда?

— Из кинотеатра. Списанный.

— А что стоит в кинобудке?

— Проекторы… — Виталик запнулся, и в его глазах вспыхнула надежда. — Кинаповские проекторы. «КПТ». У них звукочитающий блок ламповый. И там…

— … стоит точно такая же 6Н9С на предусилении звуковой дорожки, — закончил Макс. — Бери платок. Толстый. И отвертку. Мы идем на штурм.

Лестница в кинобудку была узкой, винтовой и пахла кошачьей мочой и ацетоном. Макс шел первым, Виталик дышал в затылок.

— Если там закрыто — выбиваем дверь, — бросил Макс.

— Сев, это уголовка.

— Выход на сцену без звука — это смерть. Выбирай.

Дверь была не заперта. За ней слышался стрекот работающего проектора и густой бас:

— … ну кто так клеит? Руки бы оторвать…

Макс толкнул дверь.

Будка была тесной, заставленной банками с пленкой. В центре, как зенитные орудия, стояли два огромных черных проектора. Один работал, выплевывая луч света в окошко — показывали какую-то хронику для разогрева публики перед конкурсом.

За монтажным столом сидел дед в синем халате. Классический киномеханик: седые всклокоченные волосы, папироса «Беломор» в углу рта и выражение вселенской скорби на лице.

Дед обернулся, увидев незваных гостей.

— Куды? — рявкнул он, не вынимая папиросы. — Посторонним вход воспрещен! Высокое напряжение!

Макс шагнул вперед, нацепив на лицо самую обаятельную и наглую улыбку.

— Здравствуйте, отец! Мы из оргкомитета. Звуковики. Там в зале жалуются — звук плывет. Высокие частоты режет. Вы оптику давно протирали?

Дед опешил. Наезд на профессионализм всегда сбивает с толку.

— Чего плывет? — обиделся он. — Нормально идет. Это хроника тридцатых годов, там звука отродясь хорошего не было.

— А мы слышим искажения! — Макс подошел к работающему проектору, загораживая собой второй, который стоял холодным (резервный пост). — Виталик, проверь канал!

Макс кивнул Виталику на второй проектор. Технарь, бледный как полотно, бочком скользнул к неработающей машине.

— Ты чего там лапаешь? — дед попытался встать, но Макс мягко, но настойчиво преградил ему путь.

— Отец, дай папироску? Умираю, курить хочу. Нервы. Там комиссия из ЦК, если звук запорем — всех расстреляют. Ну, уволят.

— Из ЦК? — дед засомневался. — Ну на, кури. Только тут не дыми, пленка горючая.

Пока Макс прикуривал, краем глаза он следил за Виталиком.

Тот уже открыл боковой кожух звукового блока резервного проектора.

Лампа была там. Стеклянная колба, прикрытая металлическим экраном.

Проблема была в том, что проекторы работали попеременно. Второй пост недавно выключили, и лампы внутри были горячими, как сковородка.

Виталик сунул руку внутрь. Его лицо перекосило.

Он обмотал пальцы носовым платком. Ухватился за колбу.

— А чего это твой напарник там ковыряется? — заподозрил неладное дед, пытаясь заглянуть за спину Макса.

— Заземление проверяет! — громко сказал Макс. — Фон идет, говорю же! Может, у вас ноль отгорел? А ну-ка, покажите щиток!

Он буквально развернул деда к стене, где висел рубильник.

— Вот тут, смотрите! Контакт греется?

— Да где греется-то? — ворчал механик, щурясь на пробки. — Нормально всё…

Сзади раздался тихий, сдавленный стон и легкий звон стекла о металл.

Виталик выдернул лампу. Платок задымился. Пальцы, должно быть, горели адским огнем, но он удержал драгоценный трофей.

— Всё! — крикнул Виталик срывающимся голосом. — Норма заземления! Можно работать!

— Вот видите! — Макс похлопал ошалевшего деда по плечу. — Контакт был плохой. Мы поправили. Спасибо за службу, отец! Родина вас не забудет!

Макс схватил Виталика за локоть, и они вылетели из будки прежде, чем дед успел понять, что его обокрали.

— Эй! А ну стоять! — донеслось им вслед, но они уже грохотали ботинками по винтовой лестнице вниз.

Они влетели за кулисы, запыхавшиеся, потные, с безумными глазами.

— Живой? — спросил Макс.

Виталик разжал кулак. На ладони, в прожженном платке, лежала лампа 6Н9С. Цоколь еще дымился. На подушечках пальцев техника вздувались белые волдыри.

— Жжется, зараза… — прошипел он, дуя на руку. — Но целая. Нить накала на месте.

— Герой, — Макс быстро подошел к усилителю. — Ставь. Быстрее.

Виталик, морщась от боли, трясущимися руками вставил лампу в панельку. Она вошла туго, с характерным скрипом.

— Включай.

Щелчок тумблера.

Секунда тишины.

Потом нити внутри колбы начали медленно краснеть.

А еще через пять секунд из динамиков донесся тихий, ровный, спасительный гул.

*У-у-у-у-у…*

Фон переменного тока. Самый прекрасный звук на свете.

Аппарат ожил.

— Есть контакт, — выдохнул Виталик, прислонившись лбом к холодному металлу корпуса. — Севка, я поседею с тобой.

— Некогда седеть. Покрасим.

К ним подбежала Лена.

— Вы где были⁈ Аркадий уже два раза проходил, спрашивал, готовы ли мы. Он так улыбался… мерзко.

— Мы гуляли, — Макс поправил пиджак. — Скажи Аркадию, что мы готовы. И пусть приготовит валидол. Для папы.

Макс посмотрел на лампу. Она светилась все ярче, набирая рабочую температуру. Это было сердце их монстра, вырванное из груди киномеханики. Теперь в их звуке будет еще и частица «важнейшего из искусств».

— Толик! Гриша! — скомандовал он шепотом. — По местам. Проверить строй. Через десять минут мы выходим. И помните: Аркадий думает, что мы трупы. Давайте не будем его разочаровывать… до первого аккорда.

Гриша, сидевший на ящике с мрачным видом, увидел горящие лампы усилителя. Его брови поползли вверх.

— Оживил? — хмыкнул он. — Ну, студент… Ты либо колдун, либо вор.

— Я продюсер, Гриша. Это одно и то же.

Макс взял гитару. Руки все еще дрожали от адреналина после налета на будку. Но это была хорошая дрожь. Дрожь перед боем.

Он выглянул в зал через щель занавеса.

Первый ряд заполнялся. Феофан Златоустов, огромный и важный, усаживался в центре. Рядом Аркадий что-то шептал ему на ухо, кивая в сторону сцены.

Макс усмехнулся.

«Шепчи, шепчи. Скоро ты себя не услышишь».

Комната, отведенная под артистическую уборную, напоминала предбанник ада, в котором черти готовились к смотру художественной самодеятельности. Здесь было душно, тесно и громко.

В одном углу бас из хора распевался, издавая звуки, похожие на рык простуженного медведя: «Ма-мэ-ми-мо-му!». В другом — девица с начесом, выше Вавилонской башни, истерично искала тушь, обвиняя в краже «завистниц с филфака». Посреди комнаты, спотыкаясь о чужие ноги, бродил поэт-первокурсник, бубня под нос рифмы про Ленина и весну.