В голове продюсера щелкали шестеренки. Сделка. Фауст и Мефистофель, версия 1971 года.

— Какова цена?

Лебедев одобрительно кивнул.

— Деловой подход. Нравится. Цена простая. Играйте. Никто не тронет. Более того — обеспечена защита. От Златоустовых, от деканата, от милиции. Зеленый свет на площадки. Клубы, дома культуры… со временем — стадионы.

— Взамен?

— Взамен — лояльность. Никаких красных линий. Тексты согласовываются не с идиотами из Литкома, а лично здесь. И иногда… участие в нужных мероприятиях. Ну и, конечно, если в окружении появятся желающие не просто петь, а, скажем, бомбы кидать или листовки печатать… информация должна поступить.

— Стучать? — взгляд уперся в переносицу куратора.

— Предотвращать. Никто не просит писать доносы на рассказчиков анекдотов про Брежнева. Это скучно. Просьба беречь аудиторию от глупостей. Вы — лидер мнений, Морозов. За вами пойдут. Важно знать, куда поведет пастух.

Спина вжалась в мягкую обивку кресла.

Выбора не существовало. Отказ означает уничтожение. Златоустов сожрет с потрохами, выгонит из института, отправит в армию, а то и в лагерь. Группа развалится. Лена… Лена тоже пострадает.

Согласие дает всё. Славу, аппаратуру, защиту. Но забирает свободу. Поводок. Длинный, золотой, но поводок. Впрочем, в двадцать первом веке лейблы и спонсоры держали артистов не менее крепко. Разница невелика.

— Что с командой? С Феофаном?

— Феофану дадут команду «фу». Успокоится. Группа получит статус студенческого ансамбля. Аппаратура… — Лебедев усмехнулся. — Усилитель сгорел героически. Будет помощь с новым. Немецкий. Regent или Vermona.

— А если прозвучит «нет»?

Лебедев пожал плечами, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.

— Тогда чай допивается, и дверь открыта. Завтра отчисление. Послезавтра — визит ОБХСС: откуда у студента деньги на икру и такси? Друг-фарцовщик… Жора? Сядет за спекуляцию. Басист поедет лечиться от алкоголизма принудительно. А солист… Север бескрайний. Романтика, тайга… всё как в песне.

Сигарета была затушена резким движением.

— Понятно. Где подписать? Кровью?

Смех Лебедева прозвучал сухо, коротко, как кашель.

— Зачем кровью? Здесь бюрократы, а не мистики. Слова достаточно. Пока.

На стол легла визитка. Белый картон, только номер телефона. Городской, шестизначный. Без имени.

— Прямой. Звонить только в экстренных случаях. Или по просьбе.

Лебедев встал, давая понять: аудиенция окончена.

— Идите, Севастьян. Отсыпайтесь. Завтра трудный день. Придется успокоить друзей. Наверняка уже похоронили.

Визитка обожгла карман джинсов, как раскаленная монета.

— Спасибо за чай, Игорь Петрович. И за икру.

— Работайте. — Лебедев снова подошел к окну, разглядывая брусчатку площади. — И помните: игра идет в четыре руки. Один нажимает клавиши, другой — педали. Пока ритм общий — музыка будет звучать.

Дверь номера захлопнулась бесшумно.

Коридор гостиницы был пуст. Ковровая дорожка глушила шаги.

Путь к лифту сопровождался мыслями о продаже души. Но, черт возьми, за Regent и стадионы — цена вполне рыночная. Главное теперь — не забывать, чья нога на педали тормоза. А чья — на газе.

Палец вдавил кнопку вызова лифта.

Игра вышла на новый уровень. Больше не самодеятельность. Шоу-бизнес по-советски. Самый жестокий и циничный бизнес в мире.

«Ну что ж, товарищ майор. Посмотрим, кто кого переиграет. Знание будущего против власти над настоящим».

Утро после триумфа пахло не шампанским, а пылью, сыростью и безнадежностью. Коридор, ведущий к заветной двери в подвал, казался бесконечным и гулким, словно желудок голодного кита.

Путь преграждала не просто запертая створка. На массивных петлях висел амбарный замок, тяжелый и ржавый, как сама советская бюрократия. А поперек стыка двери и косяка тянулась белая бечевка, утопленная в бесформенной кляксе коричневого сургуча. В центре кляксы, словно печать проклятия, четко читался оттиск: «ЛИТКОМ. ОПЕЧАТАНО».

Гриша Контрабас стоял перед этим натюрмортом, сунув руки в карманы мятого плаща. Плечи опущены, взгляд потухший. Вчерашний лев с бас-гитарой превратился в побитого пса.

— Финита, — хриплый голос эхом отразился от бетонных стен. — Отыгрались. Я же говорил. Система не прощает.

Рядом, прислонившись спиной к шершавой штукатурке, сползал на пол Толик. Очки перекошены, под глазами залегли тени цвета грозовой тучи. Математическая модель мира в голове ударника рухнула, погребя под обломками логику и веру в справедливость.

— Двенадцать часов, — пробормотал Толик, глядя в одну точку. — Прошло двенадцать часов с момента задержания. Согласно статистике, если человека не выпускают через три часа, вероятность ареста возрастает до девяноста девяти процентов. Макс в системе. Мы — следующие.

Лена стояла ближе всех к двери. Пальцы касались холодного металла замка. Она не плакала. Слез не осталось, только звенящая пустота внутри и холодная ярость, заменяющая страх.

— Прекратить панику, — голос звучал жестко, почти как у Макса. — Никто никого не арестовал. Это проверка. Запугивание.

Гриша горько усмехнулся, доставая из кармана помятую пачку «Примы».

— Проверка? Девочка, ты видишь эту печать? Это Златоустов. Это метка. Севку увезли на черной «Волге». Ты хоть понимаешь, что это значит? Это не милиция. Это Комитет. Оттуда не возвращаются. Или возвращаются такими, что лучше бы не возвращались.

Чиркнула спичка. Едкий дым поплыл по коридору.

— Я уезжаю, — заявил басист, жадно затягиваясь. — В Рузу. К тетке. Пересижу в погребе пару месяцев. И вам советую. Валить надо из Москвы. Пока не пришли по спискам.

— Никто никуда не поедет, — Лена резко развернулась. — Сбежим — значит виноваты. Макс сказал ждать. Значит, будем ждать.

— Чего ждать⁈ — взревел Гриша, теряя самообладание. — Обыска? Конфискации? Срока за тунеядство? У меня «волчий билет» в трудовой! Мне терять нечего, кроме свободы! А у вас, студентов…

Звук уверенных шагов прервал истерику. Каблуки цокали по кафельному полу четко, ритмично, по-хозяйски.

Из полумрака коридора возникла фигура.

Аркадий Златоустов.

Вид победителя. Костюм отглажен, галстук повязан идеальным узлом, на лице играет легкая, снисходительная улыбка человека, который только что выиграл в лотерею миллион.

Подойдя к группе, Аркадий остановился, демонстративно оглядывая печать на двери.

— Надежно, — констатировал он с удовлетворением. — Мышь не проскочит. А уж крысы — тем более.

Гриша сжал кулаки, сигарета в зубах переломилась пополам. Толик вжался в стену, словно пытаясь слиться с ней.

— Где он? — спросила Лена, шагнув навстречу. — Где Макс?

Аркадий перевел взгляд на девушку. В глазах плескалось ледяное торжество.

— Гражданин Морозов? Там, где положено быть провокаторам. В компетентных органах. Дает показания. О том, кто надоумил, кто помогал, кто паял ту адскую машину, которая чуть не сожгла институт.

Взгляд Аркадия скользнул по Толику, заставив того вздрогнуть.

— Думаю, к обеду список соучастников будет полным. Отец уже звонил прокурору. Дело возбуждено по факту злостного хулиганства и умышленной порчи государственного имущества в особо крупных размерах. Усилитель ЛОМО — вещь дорогая. А моральный ущерб, нанесенный идеологии… это вообще бесценно.