— Ты врешь, — тихо сказала Лена. — Ты просто мстишь за то, что мы вас уделали. За то, что зал орал нам, а не тебе.

Лицо Златоустова на мгновение исказила гримаса ненависти, но маска благодушия тут же вернулась на место.

— Орал? Зал бился в истерике. Это массовый психоз. Гипноз. Но теперь сеанс окончен.

Аркадий достал из кармана сложенный лист бумаги. Развернул его с наслаждением, как приговор.

— Приказ об отчислении студента Морозова. С формулировкой «за действия, несовместимые со званием советского студента». Лежит у ректора на столе. Ждет только подписи. А она будет сегодня к вечеру.

Бумага хрустнула в пальцах.

— А что касается вас…

Аркадий посмотрел на Гришу.

— Григорий Павлович, кажется? В филармонию звонили. Там очень удивились, что вы еще где-то играете. Обещали принять меры по линии профсоюза. Боюсь, теперь даже на похоронах играть не доверят.

Гриша сплюнул окурок под ноги Златоустову.

— Подавись ты своим профсоюзом, гнида.

— Грубо, — поморщился Аркадий, отряхивая брючину. — Но ожидаемо. Маргиналы всегда грубят, когда их прижимают к ногтю.

Взгляд переместился на дверь подвала.

— Аппаратура, кстати, конфискуется. Как орудие преступления и вещдок. И ваши гитары, и барабаны из мусорки. Всё опишут. Так что можете не дежурить. Ключ теперь у коменданта, а дубликат… в прокуратуре.

Толик вдруг издал странный звук, похожий на всхлип.

— Мои книги… Там учебники… Библиотечные…

— Книги, использованные не по назначению, тоже подлежат изъятию, — отрезал Аркадий. — Всё, цирк сгорел, клоуны свободны. Расходитесь. Не мозольте глаза. Здесь теперь будет склад макулатуры. Символично, не правда ли?

Он развернулся на каблуках, демонстрируя идеально прямую спину.

— И да, Лена… — бросил через плечо. — Тебе я бы советовал подумать о переводе. На заочное. Или в другой вуз. В текстильный, например. Там как раз не хватает швей. С твоим голосом — самое место кричать «свободная касса».

Смешок, короткий и лающий, повис в воздухе. Шаги Аркадия удалялись, пока не стихли за поворотом коридора.

Тишина вернулась, но теперь она была не просто тяжелой — она была могильной.

Гриша медленно сполз по стене, сел на корточки рядом с Толиком. Закрыл лицо огромными ладонями.

— Всё, — глухо произнес он сквозь пальцы. — Доигрались. Севку посадят. Аппарат заберут. Меня… меня в ЛТП.

Лена смотрела на сургучную печать. Коричневая клякса расплывалась перед глазами, превращаясь в пятно крови.

Ощущение сиротства накрыло с головой. Без Макса этот механизм не работал. Гриша был просто пьющим лабухом, Толик — забитым ботаником, а она… она была просто девушкой, которая поверила в сказку.

Продюсер исчез. Магия рассеялась. Осталась только реальность: замок, сургуч и запах пыли.

Толик снял очки, начал протирать их краем рубашки. Движения были дергаными, механическими.

— Надо составить план, — прошептал он. — План эвакуации. Если придут в общежитие…

— Какой к черту план⁈ — рявкнул Гриша, поднимая голову. Глаза налились кровью. — Нет плана! Нас раздавили! Как тараканов! Потому что нечего было лезть! Сидели бы тихо, играли бы Есенина под баян…

— Заткнись! — Лена ударила ладонью по двери. Металл гулко отозвался.

Боль в руке немного протрезвила.

— Макс не сдавался, когда у нас не было звука. Он не сдавался, когда сгорел усилитель. И сейчас он что-нибудь придумает.

— Оттуда не придумывают, — Гриша поднялся, отряхивая плащ. Вид у него был решительный и жалкий одновременно. — Я иду на вокзал. Прощайте, студенты. Если Севка вернется… скажите ему, что я ждал. Долго ждал. Но нервы не железные.

Он побрел прочь по коридору, шаркая подошвами. Огромная, сутулая фигура человека, который привык проигрывать.

— Гриша, стой! — крикнула Лена.

Он не обернулся.

Толик надел очки.

— Я… мне надо на кафедру. Алиби. Если спросят, я был на лекции.

Он тоже встал и, стараясь не смотреть на Лену, бочком скользнул вдоль стены к выходу. Страх оказался сильнее музыки.

Лена осталась одна.

Наедине с опечатанной дверью, за которой остались их инструменты, их эхо, их маленький, созданный из мусора и надежды мир.

Она прислонилась лбом к холодному косяку.

«Севка… Где же ты? Если ты сейчас не придешь, спасать будет некого».

В коридоре было пусто. Только портрет классика на стене смотрел на неё с укоризной, словно говоря: «А что вы хотели, деточка? Это литература. Здесь без трагедии не бывает».

Тверской бульвар умылся утренним дождем и теперь сиял молодой, клейкой зеленью. Солнце, пробившееся сквозь тучи, играло в лужах, пуская по асфальту слепящих зайчиков. Жизнь в центре Москвы кипела: спешили клерки с портфелями, фланировали мамочки с колясками, студенты сбивались в стайки у входа в институт, обсуждая вчерашний скандал.

На фоне этой весенней суеты фигура Гриши Контрабаса выглядела инородным телом. Огромный, сутулый, в развевающемся плаще, он шагал к воротам, неся свою обиду и бас-гитару как крест. Рядом, едва поспевая, семенила Лена, пытаясь схватить музыканта за рукав, но пальцы соскальзывали с грубой ткани.

— Гриша, подожди! Нельзя так уходить!

— Можно, Леночка. Нужно. Я свое отыграл.

Желтое такси с шашечками на борту лихо подрезало троллейбус и затормозило прямо у институтских ворот, обдав тротуар веером брызг.

Дверца распахнулась.

На асфальт ступила нога в чистом, начищенном до блеска ботинке. Следом появилась остальная фигура.

Макс.

Никаких следов побоев. Никакой тюремной бледности. Выбрит, свеж, волосы аккуратно зачесаны назад. Вельветовый пиджак больше не казался мешковатым — осанка изменилась. Исчезла студенческая сутулость, появилась пружинистая уверенность хищника, который только что хорошо поохотился.

В руке — пакет с логотипом «Березки» (откуда⁈).

Гриша замер, не донеся ногу до шага. Челюсть басиста медленно поползла вниз. Лена застыла, прижав руки к груди, не веря своим глазам.

Макс расплатился с таксистом, небрежно махнув рукой на сдачу, и развернулся к своим.

— Далеко собрались, граждане алкоголики и тунеядцы? — голос звучал бодро, даже весело. Слишком весело для человека, которого двенадцать часов назад увезли на Лубянку.

Лена первой вышла из ступора.

— Севка!

Бросок на шею был таким стремительным, что Макс едва устоял. Запах её волос, смешанный с запахом улицы, ударил в нос, напоминая, ради чего всё это затевалось. Объятие было крепким, отчаянным.

— Живой… — шептала она куда-то в лацкан. — Мы думали… Аркадий сказал, ты в прокуратуре. Что тебя пытают…

— Аркадий — фантазер, — Макс мягко отстранил девушку, удерживая за плечи. — Никакой прокуратуры. Меня возили в Министерство.

— Куда? — Гриша подошел ближе, щурясь недоверчиво. Он втягивал носом воздух, пытаясь уловить запах казенного дома, хлорки и страха. Но от Макса пахло дорогим табаком и хорошим кофе.

— В Министерство культуры, Гриша. В отдел экспериментальных молодежных программ. Оказывается, наш вчерашний перформанс наделал шума не только в деканате. Там, наверху, — Макс неопределенно ткнул пальцем в небо, — сидят не только дураки вроде Феофана. Там есть люди, которые понимают: прогресс не остановить.