Басист сплюнул на асфальт.

— Складно звонишь, студент. Слишком складно. Черная «Волга» забирает человека в ночь, а утром он возвращается на такси и рассказывает про добрых дядей из Министерства? Я жизнь прожил, Севка. Я знаю, как эта система работает. Ты либо подписал что-то, либо…

Гриша не договорил, но слово «стукач» повисло в воздухе, тяжелое, как кирпич.

Макс выдержал тяжелый, сверлящий взгляд музыканта. Улыбка сползла с лица, сменившись жестким выражением.

— Ты прав, Гриша. Система работает жестко. Меня могли закрыть. Могли сломать. Но вместо этого я убедил их, что мы полезны. Что «Синкопа» — это не банда хулиганов, а новый советский стиль. Экспортный вариант.

Макс шагнул вплотную к басисту.

— Я выбил нам право играть. Я выбил нам защиту. И я не продал никого из вас. Хочешь верь, хочешь вали в свою Рузу и спивайся там под «Голос Америки». Но если останешься — у нас будет лучшая аппаратура в Москве и залы, о которых ты мечтал.

Гриша молчал, переваривая услышанное. Жадность музыканта боролась в нем с паранойей советского человека. Аппаратура… Залы…

— А Златоустов? — буркнул он наконец. — Аркашка сказал, подвал опечатан. Инструменты конфискованы.

— Аркадий поторопился, — Макс сунул руку в карман джинсов. Извлек связку ключей. На кольце блестел новый, длинный ключ с сложной бородкой. — Пойдем. Вернем нашу недвижимость.

Поход по коридору института напоминал шествие триумфаторов, идущих по пепелищу. Студенты, попадавшиеся навстречу, шарахались к стенам, провожая группу взглядами, полными смеси ужаса и восхищения. Слухи уже разнеслись: Морозова забрали. Морозов вернулся. Морозов — заговоренный.

У двери в подвал ничего не изменилось. Тот же амбарный замок, та же бечевка, та же сургучная клякса с печатью Литкома.

Макс остановился перед дверью.

— Толика нет? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сбежал, — вздохнула Лена. — На кафедре прячется. Алиби себе делает.

— Найдем. Никуда не денется.

Макс поднял руку с ключом.

— Стой, — Гриша схватил его за локоть. — Ты что творишь? Это печать. Срыв печати — это статья. Самоуправство.

— Это не самоуправство, Григорий. Это вступление в права владения.

Макс резким движением сорвал бечевку.

Сухой треск ломающегося сургуча прозвучал в тишине коридора как выстрел. Куски коричневой массы посыпались на пол.

— Ох, ё… — выдохнул Гриша, втягивая голову в плечи.

Макс вставил ключ в замок. Дубликат, сделанный «умельцами» Лебедева за ночь, вошел мягко, как в масло. Щелчок. Дужка отскочила.

Тяжелая дверь со скрипом отворилась, выпуская наружу запах сырости, канифоли и вчерашнего триумфа.

Макс вошел первым. Щелкнул выключателем.

Тусклая лампочка под потолком осветила разгром.

Всё было перевернуто. Книги Толика разбросаны, барабанная установка из мусора распинана по углам. Усилитель ЛОМО, сгоревший герой, стоял сиротливо, накрытый грязной тряпкой. Но главное — инструменты были на месте. Никто ничего не вынес. Не успели. Или побоялись трогать «улики».

— Дома, — сказал Макс, вдыхая спертый воздух полной грудью. — Бардак, конечно, но это поправимо.

Лена вошла следом, опасливо оглядываясь.

— Севка, а если Аркадий придет?

— Пусть приходит. Я его теперь даже чаем угощу.

Макс подошел к столу, смахнул с него ворох бумаг, поставил пакет из «Березки».

Достал оттуда бутылку настоящего шотландского виски *White Horse* и блок сигарет *Marlboro*.

Гриша, увидев этикетку с белой лошадью, издал звук, похожий на стон раненого зверя. В 1971 году такую бутылку можно было увидеть только в кино про загнивающий Запад.

— Откуда?.. — только и смог выдавить басист.

— Из фонда развития культуры, — усмехнулся Макс. — Налетай. Это задаток. За нашу будущую программу.

В этот момент в коридоре послышался топот. Кто-то бежал, сбивая дыхание.

В дверном проеме появился Толик. Растрепанный, без галстука, очки перекошены. Он замер, увидев открытую дверь, сорванную печать и Макса с бутылкой виски в руках.

— Ты… — математик поправил очки дрожащим пальцем. — Ты вернулся? Это не галлюцинация?

— Это объективная реальность, Анатолий. Заходи. Нам нужно рассчитать траекторию полета пробки в потолок.

На втором этаже, в окне кабинета комитета комсомола, стоял Аркадий Златоустов.

Он видел, как подъехало такси. Видел, как Морозов, живой и невредимый, вышел из машины. Видел, как он уверенно повел свою банду внутрь.

Аркадий сжимал подоконник так, что костяшки пальцев побелели.

Мир рушился. Логика ломалась.

Человек, которого вчера увезли люди в штатском, не должен возвращаться. Он должен исчезнуть. Или вернуться сломленным, тихим, подписавшим признание.

А этот… этот вернулся победителем.

Дверь кабинета открылась. Секретарша, испуганно заглянув, пискнула:

— Аркадий Феофанович… Там… в подвале. Говорят, печать сорвали. Музыка играет. Громко.

Аркадий медленно повернулся. Его лицо посерело.

— Кто разрешил? — прошептал он. — Кто⁈

— Не знаю… Комендант говорит, у Морозова ключи. И бумага какая-то. Из Министерства.

Златоустов рухнул в кресло. Бумага. Из Министерства.

Это был удар выше пояса. Выше головы.

Отец звонил в Райком, звонил прокурору. Но, видимо, Морозов прыгнул выше. Кто-то взял его под крыло. Кто-то очень сильный.

— Сволочи… — прошипел Аркадий, чувствуя вкус желчи во рту. — Предатели. Продали идею за джаз.

Снизу, из вентиляционной шахты, донесся глухой, ритмичный стук.

*Бум-Клэк. Бум-Клэк.*

Бас-гитара вступила следом, низко и густо, заставляя вибрировать стакан с водой на столе Аркадия.

Они играли. Снова.

Нагло. Громко. Прямо у него под ногами.

Аркадий схватил телефонную трубку. Пальцы дрожали, набирая номер отца.

— Папа… — сказал он в трубку срывающимся голосом. — Они вернулись. Морозов вернулся. Нам нужно что-то делать. Иначе они нас сожрут.

В подвале тем временем Макс разливал виски по граненым стаканам (других не нашлось).

— За «Синкопу», — сказал он, поднимая тост. — И за наш новый статус.

— За какой статус? — спросил Гриша, не сводя глаз с янтарной жидкости.

— Статус государственной тайны, — улыбнулся Макс. Но глаза его остались холодными.

Он чокнулся со своими.

Игра началась. И теперь ставки в ней были выше, чем просто музыка.

Теперь они играли на жизнь.

Кабинет ректора Литинститута походил на склеп, отделанный карельской березой и зеленым сукном. Воздух здесь не двигался годами, пропитавшись запахом канцелярского клея, валидола и страха. С портрета за спиной хозяина кабинета Владимир Ильич Ленин смотрел с прищуром, словно оценивая: расстрелять присутствующих или пока погодить.

За длинным столом для совещаний царила атмосфера трибунала.

Феофан Златоустов, председатель Литкома и живой классик соцреализма, нависал над столом подобно грозовой туче. Массивная ладонь с писательским перстнем лежала на папке с делом «Синкопы», прижимая бумагу к столешнице, как пойманную муху.

Рядом, ерзая на стуле, сидел Аркадий. Лицо сына выражало мстительное нетерпение.

Напротив, вжавшись в кресло, расположился ректор Сергей Петрович. Человек мягкий, интеллигентный, но запуганный авторитетом гостя до состояния желе.