— Подписывай, Сергей, — голос Феофана рокотал, отражаясь от дубовых панелей. — Не тяни резину. Это не студенческая шалость. Это плевок. В лицо мне, в лицо институту, в лицо всей советской культуре.

Ректор промокнул лоб платком. Ручка «Паркер» в пальцах дрожала.

— Феофан Кузьмич… Может, все-таки выговор? Строгий? Парень талантливый, Мэтр его хвалил… Отчисление — это волчий билет. Судьбу ломаем.

— Судьбу⁈ — взревел Златоустов-старший. — Он нам сцену сжег! Он устроил шабаш! Ты слышал эти ритмы? Это же джунгли! Если мы сейчас не вырвем этот сорняк с корнем, завтра они здесь голые плясать начнут под барабаны. Ты хочешь, чтобы в ЦК узнали, что у тебя в подвале гнездо антисоветчины?

Упоминание ЦК подействовало безотказно. Ректор сглотнул.

— Не хочу.

— Тогда подписывай. Приказ готов. Формулировка — «за аморальное поведение и хулиганство». Аппаратуру — на баланс профкома, помещение — опечатать. И передать материалы в прокуратуру. Пусть там разбираются, кто их надоумил лампы взрывать.

Аркадий хищно улыбнулся, пододвигая лист бумаги ближе к ректору.

— Сергей Петрович, они уже сегодня утром замок сорвали. Вломились в опечатанное помещение. Пьют там. Смеются. Морозов ходит королем, говорит, что ему все дозволено. Это же анархия.

Ректор вздохнул. Сопротивление бесполезно. Феофан — глыба. Ссориться с ним — себе дороже.

Перо коснулось бумаги. Первый росчерк…

В этот момент тишину кабинета разорвал звонок.

Звонил не городской телефон. И даже не внутренний селектор.

Звенела «вертушка» — аппарат правительственной связи цвета слоновой кости, стоявший на отдельной тумбочке. Звук этот был особенным: резким, требовательным, не допускающим промедления.

Рука ректора дернулась, оставив на приказе чернильную кляксу.

Феофан замолчал на полуслове, недовольно покосившись на аппарат. Звонить по этому телефону могли только очень серьезные люди.

Ректор вскочил, опрокинув стул. Подбежал к тумбочке, схватил трубку обеими руками, словно святыню.

— Слушаю! Ректор на проводе.

В кабинете повисла мертвая тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Феофана и далекий шум троллейбусов с Тверского бульвара.

Лицо ректора начало меняться. Сначала на нем отразился испуг, потом — удивление, а затем — какая-то странная, почти детская растерянность.

— Да… Да, товарищ полковник. Понял… Игорь Петрович? Конечно, знаю. Как не знать…

Аркадий переглянулся с отцом. Звание «полковник» и имя «Игорь Петрович» им ни о чем не говорили, но тон ректора настораживал. Он вытянулся в струнку, кивая невидимому собеседнику.

— Ансамбль? Да, есть такой… «Синкопа». Морозов, так точно… Что? — Ректор бросил быстрый, испуганный взгляд на Феофана. — Но у меня тут… Да. Понял. Есть мнение? Экспериментальная площадка? Виноват. Не доложили. Конечно. Будет исполнено. Никаких репрессий. Полное содействие.

Ректор положил трубку.

Несколько секунд он стоял спиной к столу, глядя на портрет Ленина, словно спрашивая у вождя совета. Потом медленно повернулся.

В его осанке произошла перемена. Плечи расправились. Взгляд перестал быть бегающим. В нем появилась сталь человека, который только что получил индульгенцию от самого Папы Римского.

Он подошел к столу. Взял приказ об отчислении Морозова.

— Что там? — недовольно буркнул Феофан. — Кто звонил? Министерство? Я сейчас позвоню министру, объясню, что тут творится…

— Не надо звонить министру, Феофан Кузьмич, — голос ректора звучал тихо, но твердо.

Пальцы ректора сжали лист бумаги.

Рр-раз.

Приказ, разорванный пополам, полетел в мусорную корзину.

Златоустов-старший побагровел. Он медленно поднялся со стула, опираясь кулаками о столешницу.

— Ты что делаешь, Сергей? Ты в своем уме? Я сказал — отчислить!

— Отчисления не будет.

— Что⁈ Ты идешь против решения Литкома? Против меня?

— Я выполняю распоряжение вышестоящих инстанций.

Ректор сел в кресло, сцепив пальцы в замок. Теперь он смотрел на грозного писателя не как на начальника, а как на проблему, которую нужно устранить.

— Группа «Синкопа» отныне является экспериментальным студенческим коллективом. Им выделяется репетиционная база. Аппаратура. И бюджет на культурно-массовые мероприятия. Таково мнение… компетентных органов.

— Каких органов⁈ — взвизгнул Аркадий, вскакивая. — Это ошибка! Морозов — хулиган! Он вас обманул!

— Сядьте, юноша, — холодно осадил его ректор. — Обмануть можно деканат. Обмануть Комитет — сложно. Звонили оттуда.

Он многозначительно поднял палец к потолку.

Феофан застыл. Воздух с шумом вышел из его могучей груди.

Комитет.

Волшебное слово, которое в СССР открывало любые двери и закрывало любые рты. Спорить с Союзом Писателей можно. Спорить с Министерством — рискованно. Спорить с Комитетом — самоубийство.

— Значит, так… — прохрипел Феофан. Его лицо пошло красными пятнами. — Крыша… Нашли крышу. Щенки.

— Это не крыша, Феофан Кузьмич. Это государственная необходимость. Мне пояснили: молодежи нужен выход энергии. Управляемый выход. Морозов — это эксперимент. И мы не имеем права его срывать.

— Эксперимент… — с презрением выплюнул писатель. — Развели бардак. Заигрывают с Западом. Смотри, Сергей. Ты за это ответишь. Когда они начнут петь антисоветчину, когда они развратят студентов — спросят с тебя.

— Спросят с кураторов, — парировал ректор. — А наше дело — обеспечить условия. Так что, Аркадий… ключ от подвала вернуть. Препятствий не чинить. Жалобы в прокуратуру отозвать. Сегодня же.

Златоустов-старший схватил свою папку.

— Пойдем, Аркадий. Здесь нечем дышать. Здесь пахнет изменой.

Он двинулся к выходу, тяжелый, как подбитый танк.

У двери остановился. Обернулся.

— Думаешь, победил, Сергей? Прикрылся телефонным правом? Ну-ну. Власть меняется, а искусство вечно. И мы еще посмотрим, чье искусство выживет — мое или этого… электрика.

Дверь хлопнула.

Ректор остался один.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

— Искусство… — прошептал он в тишину кабинета. — Искусство выживать, Феофан Кузьмич. Самое главное из искусств.

В коридоре Аркадий семенил за отцом, пытаясь заглянуть ему в лицо.

— Папа, что делать? Неужели мы это так оставим? Они же теперь нам на голову сядут!

Феофан шел быстро, не глядя по сторонам. Его ярость трансформировалась в холодный расчет.

— Заткнись. Не истери.

— Но Комитет…

— Комитет не всесилен. И там есть разные башни. Разные мнения. Если Морозова взяли под опеку — значит, он им нужен. Пока. Но любой эксперимент может выйти из-под контроля.

Писатель остановился у мраморной лестницы.

— Мы не будем их давить административно. Это глупо, раз за ними стоит Лубянка. Мы сделаем иначе.

— Как?

— Мы дадим им то, чего они хотят. Славу. Много славы. А потом подождем, пока они оступятся. А они оступятся, Аркаша. Это рок-музыка. Там, где слава — там водка, бабы, длинный язык. Морозов наглый. Рано или поздно он скажет лишнее. Или сделает. И тогда никакой полковник его не спасет.

Феофан тяжело положил руку на плечо сына.

— Следи за ними. Но не мешай. Наоборот. Помогай. Пусть расслабятся. Пусть почувствуют вседозволенность.