— Помогать? — ужаснулся Аркадий.

— Именно. Дай человеку веревку, и он сам найдет ветку. Иди. И отзови заявление из милиции. Мы играем вдолгую.

Златоустов-старший начал спускаться по лестнице, величественный и опасный. Аркадий смотрел ему вслед. В его голове начала складываться новая картина мира.

Прямая атака провалилась. Начиналась осада.

А в подвале, который теперь был неприкосновенным, снова начинала звучать музыка. Музыка, ставшая государственной тайной.

Серебряный Бор встретил микроавтобус с музыкантами тишиной, пахнущей соснами и большими деньгами. Здесь, за высокими зелеными заборами, Москва заканчивалась и начинался особый мир — мир государственных дач, где коммунизм уже наступил для отдельно взятых семей.

Микроавтобус «Рафик», присланный заказчиками, мягко шуршал шинами по идеально ровному асфальту. Никаких ям, никаких луж. Вдоль дороги мелькали не привычные пятиэтажки, а двухэтажные особняки, скрытые в глубине участков.

— Куда мы едем, Севка? — Гриша Контрабас прилип носом к стеклу. — Это же заповедник. Тут министры живут. Нас расстреляют у первого же шлагбаума.

— Не расстреляют, — Макс сидел на переднем сиденье, глядя на дорогу. — У нас приглашение. День рождения. Юбиляр — студент МГИМО, папа — в МИДе. Им нужна музыка.

— Им Кобзон нужен, а не мы, — проворчал Толик, нервно теребя пуговицу на рубашке.

— Кобзон им надоел. Им хочется перца.

Шлагбаум поднялся автоматически, пропуская машину на территорию огромной дачи. Дом напоминал альпийское шале, чудом перенесенное в подмосковный лес. На лужайке перед домом уже горели фонарики, стояли столы с белыми скатертями, сновали официанты в бабочках.

Публика соответствовала антуражу. Парни в джинсах *Levi’s* и замшевых пиджаках, девушки в мини-юбках из ткани, которую в советских магазинах не продавали. В воздухе висел аромат дорогих сигарет *Kent* и *Salem*.

Машина затормозила у входа в гараж. К ним подошел молодой парень с длинными волосами, одетый в джинсовый комбинезон на голое тело.

— «Синкопа»? — лениво спросил он, жуя жвачку. — Я Алекс. Именинник.

— С днем рождения, — кивнул Макс, выходя из машины. — Где разгружаться?

— А не надо разгружаться. — Алекс махнул рукой в сторону открытых ворот гаража, переоборудованного в репетиционную базу. — У меня там всё есть. Отец из Штатов привез. Играйте на моем. Свое барахло оставьте в машине, не позорьтесь.

Гриша, кряхтя, вылез из «Рафика», зашел в гараж… и застыл соляным столбом.

Посреди просторного помещения стояла мечта.

Басовый стек *Ampeg*. Усилитель *Fender Twin Reverb*. Электроорган *Hammond*. А на стойках…

На стойках стояли настоящие, лоснящиеся лаком американские гитары. Белый *Fender Stratocaster*. Вишневый *Gibson ES-335*. И бас — *Rickenbacker*, такой же, как у Маккартни в поздние годы.

— Матерь божья… — прошептал Гриша, протягивая руку к басу, как к святыне. — Севка, ущипни меня. Я умер и попал в рай?

— Ты на работе, Гриша. — Макс подошел к Стратокастеру. Взял инструмент. Гриф лег в руку идеально. Никаких заусенцев, никаких кривых ладов. Инструмент пел сам, еще до подключения.

Толик обошел вокруг ударной установки *Ludwig* с прозрачным пластиком. Он боялся к ней прикоснуться.

— Это же Людвиг… Как у Ринго… — бормотал математик. — Акустические свойства акрила… Фантастика.

— Нравится? — усмехнулся Алекс, наблюдая за реакцией «бедных родственников». — Дарю на вечер. Только не поцарапайте.

— Что играть? — спросил Макс, подключая гитару. Звук из «Фендера» полился чистый, стеклянный, богатый обертонами. Никакого фона.

— Что хотите. Сказали, вы крутые. Лабайте фанк. Рок. Чтоб качало. Стариков здесь нет, все свои.

Через полчаса они начали.

Это было странное ощущение. Играть на фирменном аппарате оказалось настолько легко, что казалось, инструменты играют сами. Звук был плотным, упругим. Бас Гриши, пропущенный через *Ampeg*, бил в грудь мягким, но мощным кулаком. Барабаны Толика звучали четко, прорезая микс без усилий.

Они играли «Магистраль» в «Режиме Б». Потом перешли на каверы — *James Brown*, *Led Zeppelin*, *Creedence*.

Публика — золотая молодежь — сначала прислушивалась, потягивая виски со льдом, а потом завелась.

Они танцевали не так, как студенты в институте. Они танцевали вальяжно, со знанием дела. Они видели это в заграничных поездках. Для них этот звук не был откровением, он был атрибутом их сладкой жизни, к которому теперь добавилась живая доставка на дом.

Макс пел, выдавая свой фирменный хриплый драйв, но внутри него росло холодное отчуждение.

Он видел эти сытые, равнодушные лица. Они не слышали боли в голосе Дженис Джоплин, которую он копировал. Они потребляли. Для них «Синкопа» была просто еще одним блюдом в меню, между икрой и балыком.

«Придворные шуты, — вспомнил он слова Лебедева. — Экспортный вариант».

В разгар сета, во время гитарного соло, взгляд Макса скользнул по второму этажу дома. Там, на открытой террасе, стояла группа людей постарше. Мужчины в строгих костюмах, с бокалами в руках. Они наблюдали за весельем молодежи с отеческой снисходительностью.

И среди них Макс увидел Его.

Игорь Петрович Лебедев.

Куратор был без пиджака, в легкой тенниске, но все с тем же внимательным, цепким взглядом. Он стоял, опираясь на перила, и смотрел прямо на Макса.

Увидев, что его заметили, Лебедев едва заметно улыбнулся и чуть приподнял бокал, салютуя артисту.

«Я вижу тебя, — говорил этот жест. — Ты молодец. Ты отрабатываешь контракт. Мы довольны».

Макс почувствовал, как к горлу подкатил ком. Пальцы на грифе на секунду сбились, но он тут же выправил ноту бендом.

Вот она, его защита. Вот его «крыша». Он играет на дне рождения сына дипломата, а его куратор из КГБ смотрит сверху и кивает.

Это была золотая клетка. Уютная, с хорошим звуком, с дорогим алкоголем, но клетка.

И ключ от неё лежал в кармане у человека на балконе.

Лена, стоявшая за клавишами (да, там был и электроорган), заметила этот обмен взглядами. Она проследила за глазами Макса, увидела Лебедева.

На её лице отразилось недоумение. Она не знала этого человека. Но интуиция женщины и звукорежиссера подсказала ей: здесь что-то не так. Этот мужчина не был похож на «прогрессивного чиновника из Минкульта». В нем была власть другого рода.

Концерт закончился за полночь.

Гриша был пьян от счастья (и от украденной со стола бутылки коньяка). Он гладил бас *Rickenbacker* на прощание, чуть ли не целуя деку.

— Севка, я не хочу отсюда уезжать! — ныл он, когда они грузились обратно в «Рафик». — Давай останемся? Я буду жить в гараже. Я буду протирать эти гитары.

— Поехали, Гриша. Золушка, бал окончен. Карета превращается в тыкву.

В машине повисла тишина. Только Толик тихо настукивал ритм по коленке, все еще переживая встречу с установкой *Ludwig*.

Лена села рядом с Максом. Всю дорогу она молчала, глядя в окно на мелькающие сосны.

Когда они подъехали к общежитию, и парни вывалились наружу, таща свои скромные инструменты, она задержала Макса за руку.

— Кто это был? — спросила она тихо.

— Кто? — Макс сделал вид, что не понял.

— Тот мужик на балконе. Которому ты кивнул.

— А… Это один из гостей. Знакомый по Министерству. Тот самый, который помог нам с бумагами.