Она наконец подняла на него глаза. В полумраке они казались почти черными.

— Про кого это? Про фантома?

— Про нас, Лен. Про всех нас. Мы ведь теперь вроде как есть, а вроде и нет. Официально мы — студенческий ансамбль. А на деле…

Он не договорил.

— А на деле мы ходим по краю, — закончила она за него. — И ты боишься сорваться.

Макс взял её за руку. Пальцы были теплыми, живыми. В этот момент, здесь, в подвале, среди проводов и ламп, ложь казалась несущественной. Была только музыка, которая связывала их крепче любой подписки о неразглашении.

— Я не сорвусь, — твердо сказал он. — Пока ты на пульте. Пока ты держишь баланс.

Виталик откашлялся в углу.

— Кхм… Товарищи лирики. Пленка домоталась. Надо резать.

Макс отстранился, возвращаясь в роль продюсера.

— Режь, Виталик. Клей ракорды. Это мастер-лента. С нее завтра начнем писать копии.

— Сколько копий? — спросил Гриша, открывая очередную бутылку «Жигулевского».

— Сколько пленки хватит. Жора обещал привезти ящик «Свемы». Мы запустим эту запись в народ.

— А Литком? — спросил Толик. — А цензура? Текст-то не утвержден.

— А мы не будем спрашивать Литком, — Макс усмехнулся той самой улыбкой, от которой у Аркадия сводило скулы. — Это не официальный релиз фирмы «Мелодия». Это магнитиздат. Рукописи не горят, а пленки… пленки переписываются. Через неделю эта песня будет звучать из каждого окна в общаге.

Лена включила перемотку. Бобины с визгом закрутились назад, отматывая время.

Макс смотрел на вращение шпинделей.

Он знал, что делает. Он запускал вирус.

Эта кассета станет их пропуском в вечность. И одновременно — еще одним крючком, на который их подвесит Лебедев. Ведь распространение неутвержденных записей — это статья.

Но у него было разрешение. Негласное, но весомое. «Канализировать энергию».

Пусть слушают баллады, а не «Голос Америки».

— Включай воспроизведение, — скомандовал он. — Хочу услышать, как звучит история.

Звук пошел из мониторов *Vermona*. Плотный, насыщенный, с легким «песком» пленочной компрессии. Звук, которого в СССР в 1971 году еще не было.

Гриша закрыл глаза и покачивал ногой. Толик дирижировал палочкой. Лена сидела неподвижно, и в уголках её губ играла едва заметная, грустная улыбка.

Макс стоял посреди комнаты, слушая свой голос из динамиков.

«Фантом в сети».

Он предсказал свою судьбу. Но пока музыка играла, он был жив. И он был свободен — ровно на длительность песни. Три минуты сорок секунд абсолютной свободы.

Сквер перед институтом утопал в майском цветении. Сирень буйствовала, заливая Тверской бульвар сладким, дурманящим ароматом, перебивающим даже выхлопные газы проезжающих «Троллейбусов». Студенты, вырвавшиеся с пар, оккупировали все скамейки, подставляя лица солнцу и обсуждая грядущую сессию.

Лена сидела в стороне, на дальней лавочке у чугунной ограды. На коленях лежал конспект по истории КПСС, но взгляд скользил мимо строк о решениях очередного съезда. В голове звучала другая музыка. Та самая, записанная ночью в подвале. «Фантом».

Голос Макса, хриплый, искренний, проникающий под кожу.

*«Если сможешь — меня прости…»*

За что простить? За успех? За новую аппаратуру? За то, что «Синкопа» вдруг стала неприкасаемой?

Тень упала на страницу конспекта, закрывая солнце.

Запахло дорогим одеколоном и хорошим табаком — смесью, которая в институте ассоциировалась только с одной фамилией.

Лена не подняла головы.

— Места заняты, Аркадий. Все скамейки в парке твои, кроме этой.

— Грубость не к лицу музе, — голос Златоустова-младшего звучал мягко, почти ласково. Никакой вчерашней истерики. Никаких угроз. — Можно присесть? Я ненадолго. Не как враг, а как… встревоженный наблюдатель.

Лена захлопнула конспект.

— Наблюдатель? Ты позавчера нас в тюрьму отправлял. А сегодня наблюдаешь?

— Эмоции, Леночка. Горячая кровь. Был неправ. Признаю. Макс — талант. Гений. Переиграл нас вчистую.

Аркадий сел на край скамьи, аккуратно подтянув брюки, чтобы не вытянуть колени. Достал портсигар. Щелкнул замком.

— Куришь? Ах да, ты же бережешь связки.

Он закурил сам. Выпустил струю дыма в сторону сирени.

— Я ведь почему подошел… Жалко мне тебя. Ты девушка искренняя. Талантливая. Влюбилась в героя, в бунтаря. А герой-то… оказался с двойным дном.

— Не начинай, Аркадий. Если пришел поливать грязью — уходи. Мне неинтересно.

— А зря. Любопытство — полезное качество. Особенно когда твой парень врет тебе в глаза.

Лена напряглась. Пальцы сжали обложку тетради.

— Макс мне не врет.

— Правда? — Аркадий повернул голову. В глазах плескалось сочувствие, смешанное с ядом. — Он сказал, что был в Министерстве культуры, верно? Что аппаратуру — этот роскошный *Regent* — ему дали в фонде поддержки молодежи?

— Да. И что?

— А то, Лена, что у моего отца в Министерстве культуры друзей больше, чем у Брежнева орденов. Я вчера вечером попросил папу навести справки. В отделе экспериментальных программ. Знаешь, что ответили?

Аркадий сделал театральную паузу.

— Никакого Морозова там не знают. Никаких заявок на аппаратуру не поступало. Фонд этот вообще пуст, лимиты на этот год исчерпаны еще в январе.

Сердце пропустило удар.

Лена помнила красную наклейку на кейсе. Помнила, как Макс ее срывал. Помнила его бегающий взгляд.

— Может, другой отдел… — пробормотала она неуверенно.

— Нет другого отдела. В Минкульте о «Синкопе» слыхом не слыхивали. Зато…

Златоустов наклонился ближе, понизив голос до доверительного шепота.

— Зато мои знакомые видели твоего Макса позавчера вечером. У гостиницы «Москва». Он садился в черную «Волгу». Номера серии «ММД». Знаешь, чьи это машины?

Лена молчала. Она знала. Все в Москве знали.

— Это не милиция, Лена. И не культура. Это «Семерка». Наружное наблюдение и охрана КГБ. А потом его видели в номере люкс. С человеком, который к музыке имеет такое же отношение, как я к балету.

— Замолчи.

— Я молчу. Факты говорят. Откуда у простого студента за одну ночь появляется немецкая техника, ключи от опечатанного подвала и неприкосновенность? Ректор перед ним на цыпочках ходит. Отец мой — живой классик! — сделать ничего не может. Почему? Потому что у Морозова крыша. Железобетонная.

Аркадий затушил сигарету о подошву ботинка. Движение было резким, злым.

— Он продался, Лена. С потрохами. Он теперь «сексот». Секретный сотрудник. Знаешь, что это значит?

— Что? — губы пересохли.

— Это значит, что он не просто играет музыку. Он докладывает. Обо всем. О том, кто что говорит в курилке. Кто читает самиздат. Кто слушает «Голос Америки».

Златоустов посмотрел ей прямо в глаза.

— Думаешь, он тебя любит? Может быть. Но работа есть работа. Сегодня он целует тебя в подвале, а завтра пишет отчет: «Студентка Елеазарова допускает антисоветские высказывания». Чтобы получить еще один микрофон или лишний концерт.

— Макс не такой, — голос дрожал, выдавая неуверенность. — Он… он за нас. Он за музыку.

— Он за себя. Он игрок, Лена. Азартный. Ради славы он пойдет по головам. И по твоей тоже пойдет, если прикажут кураторы.

Аркадий встал. Отряхнул невидимую пылинку с лацкана.