Правая рука нашла мелодию. Простую, навязчивую, состоящую из трех нот, повторяющихся по кругу. Как зубная боль.

> *Серые стены. Краска слоями.*

> *Воздух — бетон. Мы дышим камнями.*

> *Свет — через щель. Звук — через вату.*

> *Платим по счету. Страшную плату.*

Голос отразился от высокого потолка. Акустика аудитории добавила естественного ревербератора. Звучало мрачно. Убедительно.

Макс почувствовал тот самый холодок в позвоночнике, который бывает, когда рождается хит.

Это была уже не жалоба диссидента. Это был манифест.

Он играл, усиливая нажим. Рояль, привыкший к этюдам Черни, стонал под напором агрессивных аккордов.

Макс понимал, что делает.

Он создавал оружие.

Лебедев просил «маяк»? Он получит прожектор.

На эту песню слетятся не просто интеллигенты с кухни. На нее слетятся все, кому душно.

Но внутри росло чувство гадливости.

Он использовал чужую боль (пусть и бездарно выраженную), чтобы выполнить заказ КГБ. Он совершенствовал ловушку. Чем лучше будет песня — тем больше людей попадет в сети майора.

— Я алхимик лжи, — сказал он вслух, ударив по клавишам финальным аккордом.

Тишина вернулась в аудиторию, но теперь она казалась напряженной, беременной звуком.

Макс закурил, нарушая все правила пожарной безопасности. Дым потянулся к лучу солнца, в котором кружились пылинки.

В этом была злая ирония. Чтобы спасти себя и группу, он должен был стать голосом поколения. Голосом, который это поколение и предаст.

А может…

Мысль, дерзкая и опасная, мелькнула в голове.

А может, Лебедев переоценивает свои силы?

Может, энергия этой песни будет такой сильной, что «клапан» сорвет?

Если научить людей петь про «Серые стены» хором, они могут захотеть эти стены сломать. И тогда никакой майор их не остановит.

Макс усмехнулся, стряхивая пепел в бумажный стаканчик.

Это была игра с огнем. Но продюсер всегда играет с огнем.

Он взял карандаш и крупно написал вверху листа:

**«СЕРЫЕ СТЕНЫ». Темп — 140. Тональность — A-moll.**

Дверь аудитории скрипнула.

Макс вздрогнул, инстинктивно прикрывая листок ладонью.

На пороге стояла уборщица, тетя Паша, с ведром и шваброй.

— Чего шумишь, милок? — ворчливо спросила она. — Суббота же. Люди отдыхают, а ты по клавишам долбишь, как будто гвозди забиваешь.

— Я репетирую, тетя Паша. К экзамену готовлюсь.

— К экзамену… — она махнула тряпкой. — Мрачная у тебя музыка. Как на похоронах. Не сдашь ты с такой музыкой.

— Сдам, — тихо ответил Макс, когда она вышла. — Сдам на «отлично». Главное, чтобы экзаменаторы потом не пожалели.

Он собрал листки. Переписанный текст лег поверх черновиков.

Папка снова стала тяжелой. Теперь в ней лежал не мусор графомана, а динамит.

Нужно было идти в подвал. Показать это группе.

Гриша оценит драйв. Толик — структуру.

А Лена…

Лена поймет всё сразу. Она услышит фальшь не в нотах, а в источнике вдохновения.

«Серый плед» из прошлой песни превратился в «Серые стены». Логичное развитие.

Только теперь Макс строил эти стены сам.

Он встал, закрыл крышку рояля.

Черный лак отразил его лицо — искаженное, раздробленное на части изгибом крышки.

Два лица. Одно — музыканта, другое — агента.

И оба они направлялись в подвал, чтобы сыграть новую мелодию для крысолова.

Подвал института гудел, как трансформаторная будка перед замыканием. Новая аппаратура *Regent*, черными монолитами загромоздившая тесное пространство, грела воздух не хуже батарей отопления. Лампы усилителей светились ровным, сытым оранжевым светом — светом, купленным ценой совести.

Макс бросил нотные листки на пюпитр перед клавишами. Бумага легла с сухим шорохом.

— Новое, — коротко бросил он. — Тональность ля-минор. Темп сто сорок. Жестко, ровно, без свинга.

Гриша Контрабас, сидя на высоком табурете, подцепил листок толстым пальцем. Пробежал глазами по строчкам.

— «Серые стены»… — хмыкнул басист. — Мрачняк какой-то. Севка, мы же вроде танцы играем, а не панихиду.

— Это не панихида, Гриша. Это драйв. Только холодный. Представь, что ты не в кабаке, а… на заводе. Пресс работает. *Бум-бум-бум*. Ровно. Без эмоций.

Толик поправил очки, вчитываясь в партитуру ударных.

— Четыре четверти. Акцент на сильную долю. Монотонно… Это похоже на краут-рок. Или на ранних *Stooges*. Мне нравится. В этом есть энергия сжатой пружины.

— Именно. Пружина.

Лена сидела за органом *Vermona* молча. Она даже не взглянула на текст. Ее пальцы лежали на черно-белых клавишах безвольно, словно у манекена. Лицо — застывшая маска отчуждения.

Макс почувствовал укол вины, но тут же заглушил его профессиональной злостью. Сейчас нельзя быть человеком. Сейчас нужно быть функцией.

— Лена, твоя партия — подклад. Длинные, тягучие аккорды. Как гудок сирены вдалеке. И в припеве — резкие стаккато. Поняла?

Она медленно кивнула, глядя куда-то сквозь стену, обитую яичными лотками.

— Поняла.

— Тогда поехали. Три-четыре!

Толик ударил.

Ритм был простым, как удар молотка по наковальне. Сухой, хлесткий звук малого барабана *Ludwig* прорезал тишину подвала.

Макс вступил гитарным риффом. Три ноты. Вниз-вниз-вниз. Грязно, с легким перегрузом. Звук, царапающий стекло.

Гриша подхватил басом. Фундамент заливался бетоном.

Энергетика песни была бешеной. Это была не сложная гармония «Фантома» и не позитив «Магистрали». Это была концентрированная агрессия. Злость человека, загнанного в угол.

Гриша заулыбался, раскачиваясь на табурете. Ему нравилось. Это было просто, но мощно. Это качало.

Вступили клавиши.

И магия рухнула.

Лена играла правильно. Нота в ноту. Но звук был мертвым. Стерильным. В нем не было ни тревоги, ни «сирены». Это звучало как гамма в музыкальной школе, сыгранная ученицей, которая ненавидит фортепиано.

Макс терпел четыре такта. Потом резко рубанул ладонью по струнам, глуша звук.

— Стоп!

Музыка оборвалась. Толик замер с поднятой палочкой.

— Лена, что это?

Девушка медленно убрала руки с клавиатуры. Повернула голову. Взгляд — холодный, пустой.

— Партия клавишных. Ля-минор. Как написано.

— Написано — играть музыку, а не нажимать кнопки. Где нерв? Где саспенс? Ты звучишь как телефонный гудок.

— А может, я не чувствую нерва? — голос прозвучал тихо, но в акустике подвала каждое слово резало слух. — Может, мне не нравится этот текст?

Гриша перестал улыбаться, чувствуя, как сгущается напряжение.

— Ленка, ты чего? Нормальная вещь. Забойная.

— Забойная… — она усмехнулась, но глаза остались ледяными. — «Дышим камнями», «платим по счету»… Сев, это чьи слова? Того самого «поклонника» с набережной?

Макс сжал гриф гитары так, что пальцы побелели.

— Да. Поклонника. Талантливый парень.

— Талантливый… Или обиженный? Это не рок, Сев. Это жалоба. Злая, истеричная жалоба на жизнь. Ты раньше такое не пел. Ты пел про свет. Про дорогу. А здесь — тупик.

— Это жанр такой, — процедил Макс. — Социальная лирика. Мы должны быть разными.