— Мы должны быть честными. А это… — она кивнула на листок с текстом. — Это пахнет заказом. Провокацией. Я не буду это петь.

— В смысле «не буду»?

— Бэк-вокал. Там написано: «второй голос в припеве». Я не буду. Мой голос в эту грязь не полезет.

Толик испуганно втянул голову в плечи. Ссора лидеров — самое страшное, что может случиться в группе.

— Ребята… — начал он. — Может, изменим аранжировку? Сделаем мягче?

— Не надо мягче! — рявкнул Макс.

Злость вскипела мгновенно. Злость не на Лену, а на себя, на Лебедева, на эту чертову папку. Но выплеснулась она на единственного человека, который видел его насквозь.

Макс подошел к синтезатору. Навис над Леной.

— Мы не в кружке кройки и шитья, Елена. Мы работаем. У нас есть аппаратура, которую нужно отрабатывать. У нас есть статус, который нужно подтверждать. Если я говорю, что песня нужна — значит, она нужна. Не хочешь петь — молчи. Играй подклад. Но играй так, чтобы я верил, что тебе страшно. Потому что, черт возьми, нам всем должно быть страшно!

Лена выдержала его взгляд. Не отшатнулась.

— Мне и так страшно, Морозов. За тебя страшно. Ты превращаешься в того, против кого мы играли.

— Играй, — жестко бросил он и вернулся к микрофону.

Тишина висела еще секунду. Тяжелая, ватная.

Потом Лена снова положила руки на клавиши.

— Три-четыре, — скомандовал Макс, не глядя на нее.

Музыка рванула с места.

На этот раз Лена дала звук. Злой, резкий, диссонирующий. Она вложила в аккорды всю свою обиду, всё свое разочарование. Орган *Vermona* завыл, как раненое животное.

— Отлично! — крикнул Макс, хотя сердце сжалось от боли. — Вот так!

Он подошел к микрофону вплотную. Губы почти касались металлической сетки.

Петь одному, без поддержки женского голоса, было труднее. Голос звучал голо, незащищенно. Но это придавало песне еще больше безнадежности.

> *Серые стены. Краска слоями.*

> *Воздух — бетон. Мы дышим камнями.*

Макс не пел. Он выплевывал слова. Он ненавидел эти стены. Стены лжи, которые сам возвел. Стены кабинета Лебедева. Стены подвала, ставшего бункером.

Агрессия текста, помноженная на личную драму, создавала чудовищную энергетику.

Гриша, чувствуя этот напор, начал играть жестче, агрессивнее, срывая струны. Толик ломал ритм сбивками, превращая барабанный бой в канонаду.

> *Мы молчим, как ягнята на бойне!* — заорал Макс в припеве, срывая связки.

Это был крик о помощи, замаскированный под рок-хит.

Он пел, глядя в темный угол подвала, стараясь не встречаться глазами с Леной.

Она играла, глядя только на клавиши. Механически, точно, но с такой холодной отстраненностью, словно ее здесь не было. Словно за органом сидел робот. Или фантом.

Финальный аккорд повис в воздухе, вибрируя фидбэком.

Макс заглушил струны ладонью. Дыхание сбилось, пот заливал глаза.

— Фух… — выдохнул Гриша, вытирая лоб рукавом. — Ну ты дал, Севка. Аж мурашки по коже. Злая вещь. Цепляет. Народ на концерте с ума сойдет.

Толик поправил очки, которые снова сползли на нос.

— Частотный спектр перенасыщен в середине, — прокомментировал он, возвращаясь в зону комфорта формул. — Но эмоциональное воздействие… Девять из десяти. Это хит, Макс. Однозначно.

— Записали? — спросил Макс, не оборачиваясь к Лене.

Виталик из своего угла поднял большой палец.

— Всё на пленке.

— Отлично. Следующая.

Макс наконец посмотрел на Лену.

Она сидела неподвижно. Руки на коленях. Она не смотрела на него. Она смотрела на выход.

В этот момент стало кристально ясно: музыка получилась. Ловушка для диссидентов готова.

Но из этой ловушки только что выпорхнула одна очень важная птица.

Лена больше не была с ним. Она была рядом, она нажимала клавиши, но она ушла.

Вышла из игры.

— Перекур пять минут, — хрипло сказал Макс, бросая гитару на стойку и направляясь к выходу, чтобы не видеть этого пустого, осуждающего взгляда.

Ему нужно было на воздух. Вдохнуть выхлопные газы Тверской, которые казались сейчас чище, чем воздух в этом проклятом, забитом ложью подвале.

Квартира в профессорской высотке на Ленинском проспекте напоминала библиотеку, в которой решили устроить винный погреб. Потолки терялись где-то в табачном тумане, стены от пола до лепнины были заставлены книжными шкафами. Тома Брокгауза и Ефрона соседствовали с подшивками «Иностранной литературы» и перепечатанными на машинке текстами, сшитыми в папки.

Хозяева — чета заслуженных химиков — отбыли на симпозиум в Новосибирск, оставив жилплощадь сыну-аспиранту. Результат был предсказуем: сорок квадратных метров гостиной были набиты битком.

Публика собралась специфическая. Не мажоры с дачи в Серебряном Бору и не работяги из Сокольников. Это была та самая прослойка, которую в семидесятых называли «физики и лирики». Студенты мехмата в растянутых свитерах, филологини с томиками Ахматовой, молодые инженеры из закрытых НИИ. Глаза у всех умные, немного грустные и очень внимательные.

Здесь не танцевали шейк. Здесь пили дешевый портвейн «777» из хрустальных фужеров, курили «Родопи» и спорили до хрипоты. О Тарковском, о кибернетике, о том, прав ли Сахаров.

«Синкопа» разместилась в углу, у задернутого шторами окна. Никакого *Regent*. Формат квартирника диктовал акустику.

Гриша Контрабас, уже успевший «причаститься» хозяйским коньяком, обнимал свой акустический контрабас как любимую женщину. Толик приспособил вместо барабанов перевернутый ящик из-под книг и пару шейкеров. Лена сидела за стареньким пианино «Лирика», стоявшем здесь же.

Макс настроил акустическую гитару. Шестиструнная «чешка» звучала глуховато, но искренне.

— Мы обычно играем громче, — сказал он, обращаясь к залу, где люди сидели прямо на полу, на коврах и подушках. — Но сегодня будет камерная программа. Для своих.

Одобрительный гул. Звон бокалов.

Они начали с нейтрального блюза. Публика слушала вежливо, кивала. Им нравилось мастерство, но они ждали не техники. Они ждали Смысла.

Макс чувствовал это ожидание. Оно висело в воздухе плотнее дыма. Этим людям не нужен был «клапан» для выпуска пара ногами. Им нужен был резонанс для головы.

Он перехватил взгляд Лены. Она смотрела на клавиши, избегая встречи глазами. Она знала, что сейчас будет. И её молчаливое осуждение жгло спину.

Но отступать было некуда. Лебедев ждал отчета о «мотыльках».

— Следующая песня — премьера, — объявил Макс, заглушив струны ладонью. — Написана недавно. Называется… «Серые стены».

В комнате стало тише. Разговоры стихли. Даже звон стекла прекратился.

Макс взял первый аккорд. Ля-минор. Простой, как правда.

В акустике рифф звучал не так агрессивно, как в подвале, но более зловеще. Словно скрежет ключа в тюремном замке.

Гриша вступил смычком. Тягучий, низкий стон контрабаса создал атмосферу нуара.

> *Серые стены. Краска слоями.*

> *Воздух — бетон. Мы дышим камнями.*

Голос Макса не форсировал звук. Он почти шептал, но в тишине квартиры этот шепот проникал в каждый угол.