Он видел лица слушателей.

Сначала — удивление. Потом — узнавание.

Они знали эти стены. Они видели их каждый день — в своих НИИ, в лекционных залах, в очередях. Ощущение духоты, невозможности продохнуть, высказаться — это был их коллективный диагноз.

> *Свет — через щель. Звук — через вату.*

> *Платим по счету. Страшную плату.*

Парень в очках с толстой оправой, сидевший у ног Макса, перестал дымить сигаретой. Он замер, глядя на певца как на пророка. Девушка с длинной косой прижала ладони к щекам.

Макс бил точно в цель.

Он использовал их боль, их скрытый протест, упаковал его в ритм и возвращал им в виде гимна. Это была манипуляция чистой воды, но работала она безупречно.

Лена вступила на пианино. Короткие, резкие аккорды в верхнем регистре. Капли воды, падающие на темечко в камере пыток. Она играла, и в её игре была та самая безнадежность, о которой пел Макс. Она ненавидела эту песню, но как музыкант не могла её испортить.

> *Мы молчим, как ягнята на бойне!*

Макс почти выкрикнул последнюю строчку.

Аккорд повис в воздухе.

Секунда полной тишины.

А потом квартира взорвалась.

Не свистом и топотом, как в Сокольниках. Аплодисменты были короткими, но плотными. Люди начали вставать. Кто-то протирал очки. Кто-то тянулся чокнуться с воздухом.

— Браво! — крикнул кто-то из глубины коридора. — В точку!

К Максу потянулись руки. Ему жали ладонь, хлопали по плечу.

— Старик, это про нас!

— Это сильнее, чем Галич!

— Откуда ты знаешь? Ты же вроде эстрадник?

— Я наблюдатель, — коротко отвечал Макс, чувствуя себя Иудой, принимающим серебренники в виде комплиментов.

Толпа немного расступилась, пропуская высокого парня лет двадцати пяти.

Внешность — классический Пьер Безухов, только в свитере грубой вязки. Очки, мягкие черты лица, борода лопатой, умные, чуть наивные глаза за толстыми линзами.

Он подошел к Максу, держа в руке бокал с чаем (или коньяком, замаскированным под чай).

— Вадим, — представился он просто. — Филологический факультет.

— Севастьян.

— Я знаю. Слушал вас в ДК. Но там вы были… громче. А здесь — честнее.

Вадим поправил очки.

— «Ягнята на бойне»… Сильный образ. Это из Библии? Или отсылка к Блейку?

— Это отсылка к реальности, Вадим.

Собеседник кивнул, серьезно и грустно.

— Верно. К реальности. Мы все здесь… чувствуем этот бетон. Знаете, мы сначала думали, вы просто модные ребята. Фанк, клеши, западный стиль. А вы, оказывается, копаете глубже.

Вадим оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто лишний.

— У нас тут собирается… скажем так, кружок по интересам. По четвергам. Не здесь, в другом месте. Читаем, спорим. Не только стихи. Есть литература… другого толка. Философия, история. То, чего не найдешь в библиотеке имени Ленина.

Сердце Макса екнуло.

Вот оно.

Лебедев был прав. Мотылек полетел на свет.

Вадим — типичный интеллигент-идеалист. Он ищет единомышленников. Он увидел в Максе «своего» — человека, который понимает боль несвободы. И он сам, своими руками, открывает дверь в тот самый мир, который Макс должен сдать Куратору.

— Интересно, — осторожно сказал Макс, стараясь не выдать волнения. — Я люблю читать. Особенно то, чего нет в библиотеках.

— Я заметил, — улыбнулся Вадим. — Текст песни выдает начитанность. Приходите. Вам будет о чем поговорить с нашими. Там есть ребята из Самиздата.

Слово «Самиздат» прозвучало тихо, почти шепотом. В 1971 году за это слово можно было вылететь из института, а за содержимое — поехать в Мордовию валить лес.

— Приду, — кивнул Макс. — Куда?

Вадим достал клочок бумаги, быстро набросал адрес и время.

— Только… это для своих. Без лишнего шума. Сами понимаете.

— Понимаю. Могила.

Вадим сунул бумажку в карман Максу. Рукопожатие у него было теплым, сухим и крепким. Рукопожатие друга.

— Рад знакомству, Севастьян. Вы делаете важное дело. Будите спящих.

Он отошел, растворившись в табачном дыму.

Макс остался стоять с гитарой. Бумажка в кармане джинсов казалась горячей, как уголь.

Адрес. Время. Явка.

Задание выполнено. Первый контакт установлен.

Осталось только передать этот клочок бумаги Лебедеву, и «кружок по интересам» накроют. Вадима выгонят из МГУ, кого-то посадят.

«Вы делаете важное дело», — сказал Вадим.

«Вы делаете грязное дело», — ответила совесть голосом Лены.

Макс повернулся к пианино.

Лены там не было. Она исчезла.

Он нашел её взглядом в дальнем углу комнаты. Она стояла у книжного шкафа, листая какой-то том, и делала вид, что читает. Но плечи были напряжены, а спина выражала глухое отчуждение.

Она видела разговор с Вадимом. Она не слышала слов, но поняла суть.

Контакт состоялся.

К Максу подошел Гриша, румяный и довольный. В одной руке бутерброд с сыром, в другой — фужер.

— Ну ты даешь, Севка! — басист хлопнул его по спине. — Я думал, они заснут под эту тягомотину. А они вон как завелись. Интеллигенция! Им надо, чтоб душа болела. Ты им прям скальпелем по нервам.

— Пойдем, Гриша, — Макс начал укладывать гитару в чехол. — Нам пора.

— Куда пора? Только начали! Вон, портвейн открывают…

— Нам пора, — жестко повторил Макс.

Ему стало физически душно в этой квартире. Среди этих умных книг и честных глаз.

Он чувствовал себя вирусом, проникшим в здоровый организм.

Троянский конь сработал снова. Только теперь внутри коня сидел не фанк, а майор КГБ.

Макс застегнул чехол. Щелчок молнии прозвучал как звук застегивающегося наручника.

«Четверг», — подумал он. — «У меня есть время до четверга. Чтобы решить, кто я: музыкант или стукач».

Но он знал, что Лебедев не даст ему времени. Куратор позвонит завтра. Или уже ждет внизу, в черной «Волге».

Игра перестала быть игрой. Началась работа.

Кухня в сталинской высотке у метро «Сокол» была тесной, но казалась центром вселенной. Пять квадратных метров, оклеенных пожелтевшими обоями, вмещали в себя вселенную, где законы Советского Союза временно не действовали. Здесь пахло крепким чаем «со слоном», дешевыми сигаретами «Шипка» и типографской краской. Окно было плотно занавешено — не от холода, а от посторонних взглядов из дома напротив.

За столом, покрытым клеенкой в цветочек, сидело пятеро.

Вадим — тот самый «Пьер Безухов» с квартирника — хозяйничал у плиты, разливая кипяток по разномастным чашкам. Рядом примостилась девушка с толстой русой косой, которую звали Аня. На подоконнике курил бородач в растянутом свитере, представившийся Игорем, физиком из Курчатовского. Еще двое парней жались в углу на табуретках.

— Садись, Сева, — Вадим подвинул стул, освобождая лучшее место. — Чай у нас, правда, без сахара, зато беседа сладкая.

Пришлось сесть. Ощущение было странным: смесь уюта и острой, почти физической опасности. Словно зашел в гости к старым друзьям, но за пазухой тикает бомба с часовым механизмом.

И эта бомба — сам гость.

Разговор тек неспешно, перепрыгивая с темы на тему. Обсуждали недавнюю выставку авангардистов, разгромленную критиками в «Правде». Спорили о том, дадут ли Нобелевку Солженицыну. Вспоминали пражскую весну.