— Да, — настороженно ответил Макс. — А что случилось? Златоустов опять кляузу накатал?

— Хуже. Я только что из деканата. Видела приказ о составе комиссии на завтра.

Она прошла в комнату, села на край стула, словно ноги ее не держали.

— Там не просто преподаватели. Председателем Литкома назначен Феофан Златоустов.

Гриша присвистнул.

— Отец Аркадия? Писатель?

— Он самый. Лауреат Сталинской премии, автор трилогии «Сталь и Пепел». Человек, который в пятьдесят третьем писал доносы на «космополитов». Он джаз ненавидит на генетическом уровне. Для него саксофон — это оружие НАТО.

Макс почувствовал, как холодок пробежал по спине. Аркадий не врал. Он вывел на поле тяжелую артиллерию. Златоустов-старший — это не просто цензор. Это идеологический танк. Его не обманешь «индустриальным реализмом». Он чует «западный дух» за версту.

— И это еще не всё, — продолжила Лена. — В комиссии будет представитель из Райкома. И… говорят, они хотят устроить показательную порку. Зарубить всех «неформалов», чтобы к юбилею института оставить только правильных чтецов и хор.

Толик снял очки, начал протирать их с удвоенной скоростью.

— Вероятность успеха стремится к нулю, — пробормотал он. — Если там Феофан… Он нас раскусит на втором такте. Даже в «Режиме А». Он увидит, что мы… притворяемся.

Гриша сплюнул на пол.

— Может, ну его? Севка, это уже не шутки. Этот дед нам жизнь сломает. Мне-то ладно, а вам учиться еще.

— Нет, — Макс сжал гриф гитары так, что пальцы побелели. — Мы не отступим. Если мы сейчас сольемся, Аркадий победит. Он будет ходить гоголем и рассказывать, как мы испугались.

— Но как мы пройдем Феофана? — спросил Виталик.

Макс посмотрел на своих друзей. Они были напуганы. Им нужен был план. План безумный, но действенный.

— Феофан — сталинист? — спросил он.

— Махровый, — кивнула Лена.

— Любит порядок? Дисциплину? Пафос?

— Обожает.

— Значит, мы дадим ему пафос. Столько пафоса, что он захлебнется.

Макс начал ходить по комнате, мозг лихорадочно перестраивал стратегию.

— Мы не просто сыграем «Магистраль». Мы превратим наше выступление на Литкоме в спектакль. Гриша, у тебя есть костюм? Нормальный, черный, концертный?

— Есть фрак. С филармонии остался. Молью битый, но целый.

— Отлично. Толик, надень белую рубашку и галстук. Виталик, замаскируй усилитель под радиоприемник. Мы будем выглядеть не как ВИА. Мы будем выглядеть как… камерный ансамбль политпросвещения.

— А я? — спросила Лена.

— А ты… — Макс посмотрел на неё. — Ты — наше главное оружие. Ты пойдешь с нами.

— Зачем? Я же не пою в этой песне.

— Ты будешь переворачивать ноты. И смотреть на Феофана так, как будто он — живое воплощение Ленина. Мы должны их усыпить. Мы должны стать настолько правильными, настолько «советскими», чтобы у них скулы свело. Мы сыграем не просто скучно. Мы сыграем… монументально.

— А как же фанк? — тихо спросил Толик.

— Фанк останется внутри, — Макс положил руку на сердце. — Как детонатор. Мы пронесем бомбу прямо в кабинет председателя. И часовой механизм уже тикает.

Он посмотрел на часы.

— У нас ночь. Чтобы отполировать «Режим А» до блеска. Чтобы Гриша играл так, словно у него не бас-гитара, а отбойный молоток, отлитый из бронзы. За работу, товарищи. Завтра мы идем в логово дракона. И мы должны быть в доспехах.

Гриша вздохнул, взял бас и с обреченным видом дернул струну.

*Бум.*

— Скучнее, Гриша! — крикнул Макс. — Еще скучнее! Чтобы мухи падали!

*Бум…*

— Вот! Уже лучше.

Подвал снова наполнился звуками. Но теперь это была не музыка. Это была маскировка.

Они готовились врать. Врать ради правды, которая прозвучит позже.

Актовый зал Литинститута напоминал зал суда, где судят не за кражу курицы, а за измену Родине. Высокие окна были занавешены тяжелыми пыльными шторами, не пропускающими солнечный свет. Воздух был спертым, пахло паркетной мастикой и нафталином.

В центре, за длинным столом, накрытым кумачовой скатертью, восседал Литком.

Лица членов комиссии сливались в единое серое пятно, из которого выделялся только Он.

Феофан Златоустов.

Отец Аркадия был монументален. Широкие плечи, обтянутые лауреатским пиджаком с орденскими планками, массивная голова с седой шевелюрой, похожей на гриву льва, и тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых бровей. Перед ним стоял графин с водой и лежала папка с делом «Синкопы», как приговор.

Сбоку, на приставном стульчике, ерзал Аркадий. Он выглядел как шакал рядом с Шерханом — суетливый, злорадный, готовый в любой момент тявкнуть «Акела промахнулся».

Макс и его команда стояли на сцене.

Вид у них был образцово-показательный.

Гриша Контрабас влез во фрак, который пах сундуком и лавандой. Он стоял прямо, выпятив грудь, держа бас-гитару строго вертикально, как винтовку в карауле. Лицо его выражало скорбную торжественность, достойную похорон генсека.

Толик был в белоснежной рубашке, застегнутой на все пуговицы, и галстуке-удавке. Он сидел за своей «установкой» (книги были замаскированы куском красной ткани) с прямой спиной, напоминая отличника на экзамене.

Лена стояла у края сцены с нотной папкой, исполняя роль «девушки для красоты и переворачивания страниц», хотя переворачивать было нечего.

— Группа «Синкопа», — прогудел Феофан. Голос у него был такой, словно он говорил в пустую бочку. — Руководитель — студент Морозов. Репертуар… — он поднес листок к глазам, — «Магистраль». Музыка и слова народные?

— Музыка и слова коллектива, товарищ председатель, — четко, по-армейски отрапортовал Макс. — Посвящается строителям светлого будущего.

Феофан хмыкнул. Аркадий наклонился к отцу и что-то зашептал. Феофан отмахнулся от сына, как от назойливой мухи.

— Ну, показывайте ваше будущее. Только недолго. У нас регламент.

Макс повернулся к своим. Подмигнул Грише: «Терпи, казак».

Дал отсчет.

— И раз! И два!

Толик ударил.

*Бум. Хлоп. Бум. Хлоп.*

Ритм был прямым, как линия партии. Никаких сбивок. Никаких синкоп. Толик играл с механической точностью метронома, убивая в музыке любую жизнь. Это был марш оловянных солдатиков.

Гриша вступил на басу.

*Ду-ум. Пу-ум.*

Тоника. Квинта. Тоника. Квинта.

На лице басиста застыла мука. Ему физически больно было играть так примитивно. Его пальцы, привыкшие бегать по грифу, дрожали, желая сорваться в пассаж, но воля (и обещание Макса убить его) держала их в узде.

Макс заиграл на гитаре «чес» — ровный, сухой, без фузза, на чистом, плоском звуке.

И запел. Голос его звенел пионерским задором, от которого сводило скулы.

> *Встает рассвет над краем вековым,*

> *Зовет гудок на трудовую вахту!*

> *Мы молодым порывом, боевым,*

> *Идем в тайгу, в забой, в цеха и в шахту!*

В зале повисла тишина. Члены комиссии, ожидавшие (с подачи Аркадия) дикого рока и воплей, растерянно переглядывались. Где разврат? Где джаз? Где «тлетворное влияние»?

Перед ними выступал идеальный, стерильный советский ансамбль. Скучный до зубовного скрежета.

Аркадий на стуле начал менять цвет лица. Он понимал, что происходит. Он видел эту издевательскую правильность.