— Спасибо, Жора. Я понял.

— Ты это… если нужна будет помощь, не музыкальная, а так… физическая. Свистни. Мы, фарцовщики, народ, конечно, мирный, но своих в обиду не даем. А ты теперь вроде как свой.

Электричка затормозила на Савеловском вокзале. Двери с шипением разъехались.

Макс вышел на перрон. Туман рассеялся, но на душе было пасмурно.

Златоустов перешел от прямых атак к диверсионной войне. Он искал компромат.

Значит, надо действовать быстрее. Надо одеть группу, утвердить программу и выйти на сцену раньше, чем Аркадий успеет дернуть за нужные ниточки.

Макс поправил воротник. Игра переставала быть томной. Теперь это была шахматная партия, где проигравший вылетает не из турнира, а из жизни.

— Костюмы, Жора, — бросил он на прощание. — Завтра. Кровь из носу.

— Будет сделано, маэстро, — козырнул фарцовщик и растворился в толпе, унося сумку с винилом.

Макс поспешил к метро. Ему нужно было найти Толика. И выяснить, что не так с его отцом, пока это не выяснил Златоустов.

В кармане лежала кассета с записанной петлей *Delay*. Это было их оружие. Но чтобы его применить, нужно было дожить до битвы.

Подвал института больше не напоминал свалку. Теперь это был бункер. Штаб партизанского отряда, готовящегося к диверсии в тылу врага. Усилитель ЛОМО, накрытый для маскировки куском брезента, тихо гудел в углу, как спящий зверь. Лампы грели воздух, смешивая запах канифоли с ароматом дешевых сигарет «Дымок», которые курил Гриша.

Макс ходил перед своими музыкантами, заложив руки за спину. Он чувствовал себя политруком перед решающей атакой.

— Товарищи, — начал он, остановившись перед ударной установкой Толика (книги, банка, ящик). — Ситуация критическая. Завтра Литком. Это не концерт. Это допрос. Нас будут просвечивать рентгеном на предмет идеологической благонадежности.

Гриша Контрабас, сидящий на стуле с бас-гитарой на коленях, скептически хмыкнул.

— И что ты предлагаешь, студент? Надеть пионерские галстуки и спеть «Взвейтесь кострами»? Я, между прочим, лауреат…

— Знаю, Гриша, знаю. Но если ты завтра сыграешь им свой любимый слэп, твое лауреатство аннулируют вместе с пропиской.

Макс подошел к доске (кусок фанеры, прислоненный к стене) и взял мел.

— Мы применим тактику «Троянский конь».

Он нарисовал большой квадрат.

— Снаружи — это деревянная лошадь. Глупая, безопасная, идеологически выверенная. Внутри — спецназ. Фанк.

— Переведи, — попросил Толик, протирая очки.

— Мы готовим одну песню. Но в двух аранжировках. Первая — для комиссии. Назовем её «Режим А». Это должен быть типичный советский ВИА. Плоский звук, прямой ритм, улыбки до ушей. Текст — про стройку, про тайгу, про романтику труда. Никаких синкоп. Никакого драйва. Скука смертная.

— Я не умею играть скуку, — обиделся Гриша. — У меня руки сами свингуют.

— Свяжешь руки, — жестко сказал Макс. — Гриша, ты должен сыграть партию так, как будто ты — басист из клуба при ЖЭКе, который вчера перепил, а сегодня боится пошевелиться. Тоника — квинта. *Бум-пум*. И всё. Никаких проходок. Никаких мертвых нот.

Гриша скривился, словно проглотил лимон.

— Это деградация.

— Это мимикрия. Хамелеон не меняет суть, он меняет цвет, чтобы выжить.

Макс повернулся к Толику.

— Толик, с тобой сложнее. Ты играешь слишком точно. Твой бит — это компьютер. А нам нужен… «чес». Ты должен сыграть марш. *Раз-два, левой*. Представь, что ты забиваешь гвозди в гроб империализма. Тупо и ровно.

— Понял, — кивнул математик. — Аппроксимация ритма до примитивной синусоиды.

— Именно. А теперь — «Режим Б».

Макс нарисовал внутри квадрата молнию.

— Это то, что мы сыграем на самом конкурсе, когда пройдем цензуру. Те же аккорды. Тот же текст. Но мы смещаем акцент. Мы добавляем *ghost notes*. Мы включаем фузз. И песня про тайгу превращается в боевик.

— А если они заметят разницу? — спросил Виталик Радиола, который возился с проводами у усилителя.

— Когда они заметят, будет поздно. Зал уже взорвется. А победителей не судят.

Макс взял гитару.

— Давайте пробовать. Песня называется «Магистраль». Текст я набросал ночью. Слушайте задачу.

Он заиграл вступление. Аккорды *Am — G — F — E*. Стандартная «золотая секвенция».

— Режим А! Поехали!

Толик ударил по тому «Марксизм». *Бум.* Пауза. Удар по ящику. *Хлоп.*

Гриша лениво дернул открытую струну. *Ду-у-ум.*

Звучало это чудовищно уныло. Как саундтрек к программе «Сельский час».

Макс подошел к микрофону, сделал «пионерское» лицо — глаза широко открыты, улыбка идиота — и запел чистым, звонким голосом, лишенным всякой хрипотцы:

> *Рельсы уходят в таежную даль,*

> *Сердце стучит, как мотор!*

> *Это моя магистраль, магистраль,*

> *Наш комсомольский простор!*

— Стоп! — оборвал он музыку. — Гриша, ты опять качаешь! Я видел, как у тебя нога дергалась. Убери грув! Сыграй так, чтобы мухи на лету дохли от тоски.

— Не могу! — взревел Гриша. — Это насилие над личностью! Эти ноты просят синкопу!

— А ты им не давай. Ты — советский человек, Гриша. У тебя зарплата сто двадцать рублей и очередь на квартиру. Какая синкопа? Терпи!

Они мучили «Магистраль» час. Это была пытка. Играть плохо, когда умеешь играть хорошо, оказалось сложнее, чем учить гаммы. Толик постоянно сбивался на сложные сбивки, Гриша пытался вставить джазовый пассаж. Макс бил их по рукам (фигурально) и заставлял начинать заново.

Наконец, получилось.

Они сыграли куплет так стерильно, так плоско и правильно, что Максу самому захотелось зевнуть.

— Вот! — воскликнул он. — Гениально! Это звучит как радио в шесть утра. Семен Ильич будет плакать от умиления.

— Меня сейчас стошнит, — признался Гриша, откладывая бас. — Севка, если кто-то из моих знакомых это услышит, я скажу, что меня пытали.

— А теперь, — глаза Макса хищно блеснули. — Режим Б. Те же аккорды. Но теперь…

Он нажал на кнопку педали-мыльницы.

*КХ-Р-Р-Р.* Гитара зарычала.

— Толик, дай фанк!

Математик мгновенно преобразился. Его руки, только что изображавшие деревянных солдатиков, стали гибкими. Он выдал сложный, ломаный бит с акцентом на слабую долю.

Гриша, услышав родной ритм, расплылся в улыбке и врезал слэпом.

Макс заорал в микрофон тот же текст, но теперь это была не агитка, а яростный речитатив:

> *РЕЛЬСЫ! Уходят! В таежную! ДАЛЬ!*

> *Сердце! Стучит! Как! МОТОР!*

Это была та же «Магистраль», но прошедшая через мясорубку «Led Zeppelin» и «Rage Against the Machine». Энергия перла такая, что лампочка под потолком замигала.

— Стоп! — Макс поднял руку.

Музыканты замерли, тяжело дыша.

— Чувствуете разницу?

— Еще бы, — выдохнул Толик. — Это как переключиться с арифметики на квантовую механику.

— Вот этот контраст — наше оружие. На Литкоме мы покажем им арифметику. Они расслабятся. Утвердят. А на конкурсе мы врубим квантовую механику.

Дверь подвала скрипнула.

На пороге стояла Лена. Она была бледнее обычного, в руках сжимала какой-то листок.

Музыка в подвале стихла. Все почувствовали: новости плохие.

— Ну что, конспираторы? — голос Лены дрожал. — Отрепетировали?