Он указал на Толика. Тот поднял на комсорга глаза, увеличенные линзами в три раза, и выдал:

— Коэффициент нелинейных искажений на низких частотах превышает допустимые нормы ГОСТа, но мы работаем над демпфированием диффузора.

Семен Ильич моргнул. Научная терминология ввела его в ступор. Он ожидал увидеть гитары и портвейн, а увидел формулы и паяльники. Это было странно, но идеологически не подкопаешься. ГЭС — это хорошо. Стройка — это по-нашему.

— Аппаратура чья? — спросил комсорг, тыча пальцем в гудящий под ватником ящик.

— Списанная, — быстро ответил Макс. — Из кинотеатра. Восстанавливаем своими силами. Кружок «Умелые руки».

— Смотрите мне, — Семен Ильич подошел к усилителю. От ватника уже отчетливо пахло жареным хлопком. — С огнем не шутите. И с шумом… потише. Учебный процесс идет.

Он повернулся к Аркадию. В глазах комсорга читалось раздражение: «Выдернул меня из кабинета ради кружка радиолюбителей?».

— Идемте, Златоустов. Сигнал не подтвердился. Работает молодежь, к смотру готовится. А вы говорили — притон.

Аркадий побагровел. Он чувствовал ложь кожей. Он видел бегающий взгляд Лены, видел ухмылку на лице ресторанного лабуха. Он знал, что его водят за нос. Но доказательств не было.

— Но Семен Ильич! — воскликнул он. — Пусть они сыграют! Прямо сейчас! Пусть покажут этот их «ритм труда»!

Макс напрягся. Если включить сейчас — без фузза, на чистом звуке — это будет звучать убого. А если с фуззом — это будет рок, и никакой ГЭС не спасет.

— Мы не можем, — развел руками Макс. — Лампы перегрелись. Нужно остыть, иначе вакуум потеряем. Режим релаксации катода. Физика, Аркадий.

Семен Ильич махнул рукой.

— Хватит, Аркадий. Не мешайте людям. Пойдемте. У меня отчет по взносам не закрыт.

Комсорг развернулся и вышел.

Златоустов задержался на пороге. Он посмотрел на Макса. В этом взгляде была неприкрытая ненависть.

— Релаксация катода… — прошипел он. — Ну-ну. Смотри, Морозов. Физика — наука точная. Ошибешься в расчетах — током ударит. Насмерть.

— Я заземлился, Аркаша. Не переживай.

Дверь захлопнулась. Шаги стихли.

В подвале повисла тишина, нарушаемая лишь гудением перегретого трансформатора.

— Фу-у-ух… — выдохнула Лена, сползая по стене. — Я думала, всё. Сердце чуть не выскочило.

Гриша молча снял ватник с усилителя. Ткань дымилась.

— Еще бы минута, и мы бы тут пожар устроили, — проворчал он. — Ну ты и сказочник, студент. «Братская ГЭС»… Я чуть не заржал.

— Зато сработало, — Макс достал из кармана педаль, повертел её в руках. — Но это был первый звоночек. Аркадий не успокоится. В следующий раз он придет не с комсоргом, а с участковым. Или с ректором.

— И что делать? — спросил Толик, снимая очки и протирая их дрожащими руками.

— Выходить из подполья, — Макс решительно воткнул штекер обратно в гнездо. — Нам нужна легализация. Нам нужна сцена. И публика, которая нас защитит. Если мы станем звездами, нас тронуть побоятся.

— Звездами… — хмыкнул Гриша, откупоривая наконец бутылку портвейна. — Мечтатель. Ладно, давай сюда стакан, «инженер». За Братскую ГЭС надо выпить.

Макс посмотрел на закрытую дверь. Теперь это была гонка на время. Либо они успеют взорвать этот город своей музыкой, либо система пережует их и выплюнет.

— Лена, — спросил он. — Тот квартирник, о котором ты говорила… У художников. Это когда?

— Послезавтра. В субботу.

— Мы будем там. Готовь список гостей. Нам нужны не просто слушатели. Нам нужны те, кто создает слухи.

Он ударил по струнам. Усилитель, освобожденный от ватника, радостно рявкнул.

— Играем, товарищи. Режим релаксации отменяется.

Квартира на Котельнической набережной напоминала салон Анны Шерер, перенесенный в эпоху развитого социализма и пропущенный через фильтр богемного декаданса. Высокие потолки, теряющиеся в табачном дыму, тяжелые бархатные портьеры, глушащие шум города, и стены, увешанные картинами, за которые в Союзе художников могли дать не премию, а срок.

Здесь пахло дорогими французскими духами «Fidji», армянским коньяком и диссидентской фрондой.

Публика собралась пестрая. В глубоких креслах развалились бородатые художники в свитерах грубой вязки, цедящие дешевое «Ркацители» из хрустальных бокалов. На подоконниках, болтая ногами в импортных чулках, сидели музы поэтов и дочки дипломатов. В углу, у камина (фальшивого, но стильного), о чем-то жарко спорили два непризнанных гения.

Появление группы «Синкопа» вызвало легкое недоумение, переходящее в снобистскую насмешку.

Они выглядели как пришельцы. Гриша «Контрабас» в мятом концертном пиджаке тащилчехол с бас-гитарой, словно труп врага. Толик, сгибаясь под тяжестью рюкзака с томами энциклопедии и жестяными банками, походил на свихнувшегося туриста. Макс и Виталик волокли, отдуваясь, чугунное тело усилителя ЛОМО, накрытое старым пледом.

— Лилечка, это что за грузчики? — лениво поинтересовался парень в джинсовом костюме «Montana», стряхивая пепел на паркет. — Мы ждем джаз-банду, а не бригаду сантехников.

Хозяйка салона, Лиля — дама неопределенного возраста с мундштуком в зубах и глазами, видевшими все грехи Москвы, — махнула рукой.

— Это эксперимент, Жан. Леночка Ветрова просила. Говорит, новое слово. Пусть расставляются.

Макс не обращал внимания на шепотки. Он был занят коммутацией.

В углу гостиной, освобожденном от антикварного столика, сооружали алтарь электричества.

Усилитель водрузили на стул. Заднюю крышку сняли для охлаждения. Лампы, еще теплые после дороги, начали наливаться зловещим оранжевым светом.

Толик деловито расставлял свой «ударный сет»: том «Марксизма» — бочка, жестяная банка — хэт, фанерный ящик, набитый тряпками — малый барабан. К банке и ящику скотчем примотали микрофонные капсюли.

Публика наблюдала за этими приготовлениями как за аттракционом.

— Смотри, они сейчас будут вызывать дух Эдисона, — хихикнула девица с высокой прической. — Или варить суп в этой кастрюле.

Гриша, услышав это, лишь мрачно сплюнул в сторону (интеллигентно, в кадку с фикусом) и воткнул штекер баса в самопальный разветвитель.

— Готовы? — тихо спросил Макс, настраивая педаль-мыльницу.

— Всегда, — буркнул басист.

— Толик?

Математик поправил очки. Руки с карандашами замерли над книгами.

— Вектор задан.

Макс вышел вперед. Микрофонной стойки не было, микрофон держал в руке.

В комнате повисла тишина. Не уважительная, а выжидающая. Тишина, в которой слышно, как лопаются пузырьки в бокалах.

Макс окинул взглядом эти сытые, скучающие лица. Они ждали Окуджаву. Ждали тихой грусти под перебор. Ждали, что их будут развлекать.

«Сейчас мы вас развлечем. Так, что штукатурка посыплется».

— Сергей Есенин, — объявил он сухо. — «Исповедь хулигана». Электрическая версия.

Кто-то в углу фыркнул.

Макс ударил по ноге ногой. Включил фузз.

И ударил по струнам.

*КХ-Р-Р-Р-А-А-Х!*

В тесной комнате этот звук произвел эффект разорвавшейся гранаты. Он был плотным, физически осязаемым. Он ударил в грудь, заставил задребезжать хрусталь в серванте.

Снобистские улыбки стерло с лиц мгновенно.