Толик в углу поправил очки. Линзы запотели.

— Гармоническая структура примитивна, — констатировал он своим скрипучим голосом. — Три аккорда. Но энергетическая плотность… Зашкаливает. У меня пульс сто сорок. Это опасно для здоровья.

— Это и есть рок-н-ролл, Толик. Опасность для здоровья и душевного равновесия.

Дверь подвала приоткрылась. В проем просунулась голова Лены. Она пришла с работы, услышав грохот еще во дворе.

Она смотрела на них широко открытыми глазами. На дымящийся усилитель, на красного Макса, на обалдевшего Гришу.

— Вы что тут делаете? — спросила она шепотом. — Вас на третьем этаже слышно. Штукатурка сыплется.

— Мы репетируем, Лена, — Макс улыбнулся безумной улыбкой. — Мы нашли свой звук.

— Это не звук, — она вошла, морщась от запаха гари. — Это землетрясение. Если Златоустов это услышит, он вызовет милицию, пожарных и психбригаду одновременно.

— Пусть вызывает, — Гриша вдруг встал, повесил бас на плечо. В его глазах загорелся злой огонек. — А мы им еще Блока сыграем. «Двенадцать». В ритме марша смерти. Давай, студент. Еще раз. Со второго куплета. Мне там переход понравился.

Макс подмигнул Лене.

— Слышишь? Хаос требует продолжения.

Он нажал на кнопку мыльницы.

*КХ-Р-Р-Р-А-А-Х!*

— Поехали! «Дар поэта — ласкать и карябать»!

Подвал снова наполнился грохотом. Теперь они не сомневались. Есенин был с ними. И он был зол.

Это был «Советский грув». Тяжелый, как чугун, и горячий, как доменная печь. И он был готов выплеснуться наружу.

Коридоры Литинститута в этот час напоминали лабиринты кафкианского замка — гулкие, полутемные, пахнущие мастикой и застарелой канцелярской пылью. Студенты уже разошлись по общежитиям или пивным, преподаватели пили чай на кафедрах, обсуждая падение нравов.

Аркадий Златоустов шел быстро, чеканя шаг лакированными туфлями. Рядом, едва поспевая, семенил Семен Ильич — заместитель секретаря комитета комсомола по идеологии. Человек-функция, с лицом, словно вырубленным из серого картона, и глазами, в которых никогда не отражалось ничего, кроме инструкций.

— Семен Ильич, я вам со всей ответственностью заявляю, — горячо шептал Аркадий, наклоняясь к уху спутника. — Это не просто самодеятельность. Это притон. Спиртное, девицы, а главное — репертуар. Вы бы слышали эти звуки! Какофония. Подражание Западу в худшем его проявлении.

— Если там пьют, это милиция, — сухо заметил комсорг, поправляя значок с профилем Ленина на лацкане. — А если идеология… это к нам. Вы уверены, Златоустов? Морозов вроде тихий был.

— В тихом омуте, Семен Ильич, сами знаете, кто водится. Он там собрал банду. Какой-то лабух из ресторана, уголовного вида. Студент, отчисленный с мехмата за хулиганство. И аппаратуру притащили… ворованную, не иначе. Грохот стоит такой, что штукатурка сыплется. Это диверсия против учебного процесса.

Они свернули к лестнице, ведущей в подвал. Оттуда действительно доносился низкий, вибрирующий гул. Стены слегка дрожали.

Аркадий хищно улыбнулся. Сейчас он прихлопнет этого выскочку. Не в курилке, на словах, а официально. С протоколом, выговором и, дай бог, отчислением.

В подвале тем временем царила эйфория, смешанная с запахом горячей канифоли.

После третьего прогона «Есенина» лампы усилителя ЛОМО раскалились докрасна. Макс сидел на корточках, подкручивая настройки на педали-мыльнице, пытаясь добиться еще более «рваного» звука. Гриша, раскрасневшийся, прикладывался к бутылке с теплой водой (портвейн решили пока не открывать — работа пошла всерьез), а Толик что-то быстро вычислял на полях газеты.

Дверь распахнулась без стука.

В проем влетела Лена. Она была бледной, грудь высоко вздымалась от бега.

— Шухер! — выдохнула она, используя дворовый сленг, который в ее устах прозвучал как сигнал воздушной тревоги. — Сюда идут. Златоустов и Семен «Картонный». Будут с минуты на минуту.

Музыка в голове Макса оборвалась с визгом иглы, соскочившей с пластинки.

Секунда на осознание.

Если их сейчас накроют с включенным фуззом, орущим Есенина под «негритянские ритмы», — это конец. Аппаратуру конфискуют (как неучтенную), Гришу сдадут в вытрезвитель, Толика — в дурдом, а его и Лену — на партсобрание с последующим волчьим билетом.

— Отбой тревоги! — скомандовал Макс. Голос его лязгнул, как затвор. — Гриша, спрячь гитару в чехол! Нет, не успеешь… Просто сядь с умным видом и не дыши перегаром. Толик, убери банку! Достань учебник.

— А аппарат? — Виталик Радиола, который все это время следил за приборами, в ужасе смотрел на гудящего монстра. — Он же горячий! И фонит!

— Накрой его ватником! Быстро!

— Загорится же!

— Не успеет. Лена, ты за пульт… то есть за тетрадь. Пиши протокол.

— Чего протокол?

— Собрания кружка «Инженерная лира». Пиши, что угодно, лишь бы много букв.

Сам Макс рванул провода из гнезда самодельной педали. Сунул «мыльницу» в карман брюк. Провод воткнул напрямую в чистый канал.

Схватил отвертку, разобрал микрофонную стойку, превратив ее обратно в швабру и стул.

— Делаем лица попроще. Мы не рокеры. Мы — техническая интеллигенция.

Тяжелые шаги за дверью затихли. Повисла пауза.

Стук. Властный, хозяйский.

Дверь открылась.

На пороге стоял Аркадий. За его спиной маячила серая фигура комсорга. Златоустов окинул подвал победным взглядом, ожидая увидеть пьяную оргию и антисоветские плакаты.

Увидел он идиллическую, хоть и странную картину.

За столом, заваленным книгами и чертежами, сидел Толик в очках, что-то старательно записывая.

Гриша Контрабас с монументальным спокойствием протирал тряпочкой гриф бас-гитары, похожий на музейного реставратора.

Лена с серьезным видом диктовала что-то Максу, который с отверткой в руках ковырялся в недрах какой-то радиодетали.

В углу, накрытый старым ватником, тихо и зловеще гудел усилитель. От ватника шел легкий парок.

— Здравствуйте, товарищи, — Макс поднял голову, поправил очки. На лице — вежливое удивление. — Аркадий? Семен Ильич? Какими судьбами в нашу лабораторию?

Комсорг прошел внутрь, брезгливо оглядываясь. Потянул носом воздух. Пахло не спиртом, а озоном и жженой пылью.

— Поступил сигнал, Морозов, — скрипучим голосом произнес Семен Ильич. — Что здесь происходит нарушение общественного порядка. Шум. Непонятные звуки. Посторонние лица.

Он кивнул на Гришу. Басист медленно поднял тяжелый взгляд.

— Я не посторонний, начальник. Я консультант. Григорий Павлович. Филармония. Помогаю молодежи с настройкой акустических систем. На общественных началах.

Гриша произнес это с таким достоинством, что Семен Ильич невольно кивнул. Слово «филармония» действовало магически.

— А шум? — не унимался Аркадий. Он прошел в центр, заглядывая под столы в поисках бутылок. — Я сам слышал грохот! Словно здесь сваи забивали! Что это за «консультации» такие?

Макс встал, вытирая руки о тряпку.

— Аркадий, ты же поэт. Гуманитарий. Тебе простительно не знать тонкостей акустики. Мы тестируем экспериментальный усилитель для озвучивания поэтических вечеров. Пытаемся смоделировать индустриальные шумы. Для поэмы о Братской ГЭС.

— Какой еще ГЭС? — растерялся Златоустов.

— «Грохот стройки, ритм труда», — вдохновенно соврал Макс. — Мы ищем новый синтез слова и техники. Чтобы стихи о рабочем классе звучали не под лютню, а под мощь турбин. Вот, товарищ Анатолий рассчитывает резонансную частоту бетона.