— Будет щипать.

— Переживу.

Ватная палочка, смоченная в бурой жидкости, коснулась ранок. Макс не поморщился, хотя обожгло знатно. Он смотрел на её лицо. Сосредоточенное, серьезное. Она дула на его пальцы, чтобы быстрее сохло.

— Ты ведь на радио работаешь? — спросил он, просто чтобы нарушить тишину.

— Подрабатываю. Младшим техником. Кабели сматываю, микрофоны выставляю. Иногда пускают за пульт, когда начальство на обеде.

— И как там?

— Нафталин, — фыркнула она, заклеивая указательный палец пластырем. — Сплошные марши и «Лейся, песня». Аппаратура венгерская, хорошая, а пишут на неё… скуку. Звукорежиссеры старые, глухие. Им главное, чтобы стрелка не зашкаливала. А то, что звука нет, объема нет — плевать.

В её голосе прозвучала та самая профессиональная боль, которая была знакома Максу. Боль человека, который слышит, как могло бы быть, но вынужден работать с тем, как положено.

— Объем делается не аппаратурой, — сказал он тихо. — Объем — это расстановка. Это воздух между нотами. Можно и на один микрофон записать так, что стадион заревет.

Лена замерла, не доклеив пластырь. Подняла глаза. В них плескалось искреннее удивление.

— Ты откуда такие слова знаешь? «Воздух между нотами»… Ты же поэт. Твое дело — рифмы к слову «партия» подбирать.

Макс улыбнулся. Не той заискивающей улыбкой, которой Сева встречал каждое её слово, а спокойно, с легкой иронией.

— Поэзия — это тоже музыка, Лен. Только ритмическая секция там — ударные и гласные. А рифмы… к черту партию. Я больше по синкопам.

Она отпустила его руку. Работа была закончена. Пальцы теперь напоминали мумии, но боль утихла.

— Спасибо, доктор.

— Не за что. Играть-то сможешь с такой красотой?

— Смогу. Пластырь скользит лучше. Даже удобнее.

Лена спрыгнула со стола, отряхнула платье. Взяла спички. Момент близости закончился, но напряжение — приятное, электрическое — осталось.

— Ну, раз сможешь… Сыграй что-нибудь. Только не твое обычное. Не про туманы и дали.

— А что?

— Что-нибудь, что подходит под этот закат. И под ободранные пальцы.

Она остановилась у двери, ожидая.

Макс взял гитару. Пластырь на подушечках мешал чувствовать струну, но давал жесткость. Он не стал играть мелодию. Он ударил большим пальцем по деке — глухо, как сердцебиение. Тум.

Подцепил шестую струну, опущенную в Re. Низкий, вибрирующий гул наполнил комнату.

Это было вступление. Не песня, а настройка атмосферы.

Лена стояла, не уходила. Она слушала не как соседка, а как звукорежиссер — наклонив голову, анализируя частоты. И в её взгляде Макс прочитал то, чего не смог добиться Сева за три года: уважение.

Интерес к мужчине, который знает, что делает.

— Зайди вечером, — бросил он, не прекращая перебор. — Когда стемнеет. Покажу кое-что.

— Стихи? — с сомнением спросила она.

— Нет. Ритм.

Она кивнула, коротко, почти по-деловому, и вышла в коридор. Дверь тихо скрипнула, закрываясь.

Макс остался один в золотых сумерках. Посмотрел на забинтованные пальцы.

Начало положено. Контакт есть. И это был не контакт «парень-девушка», это был контакт «свой-чужой». Она — своя. Она слышит.

Осталось только не облажаться с репертуаром.

Сумерки сгустились, превращая комнату в аквариум, наполненный синей, вязкой водой. За окном Москва семьдесят первого года зажигала огни — желтые пятна фонарей, редкие неоновые вывески «Гастроном» и «Бакалея», красные рубины на кремлевских звездах, едва видных сквозь частокол крыш.

Шум общежития изменился. Дневная суета — беготня, хлопанье дверьми, крики «кто занял ванную?» — уступила место вечернему гулу. Этот гул был тише, интимнее. За стенами звякали ложки о стаканы, бубнили радиоточки, кто-то перебирал струны, пытаясь подобрать «Дом восходящего солнца», но сбивался на блатной перебор.

Макс сидел на подоконнике, распахнув створку настежь. Вечерний воздух, прохладный, пахнущий мокрым асфальтом и тополиными почками, остужал горящее лицо.

Петя Трактор, вернувшись с переговорного пункта, лежал на кровати с книгой, подсвечивая страницы карманным фонариком — экономил верхний свет, да и «атмосферу создавал», как он выражался.

— Ну чего затих? — буркнул сосед, не отрываясь от чтива. — Настроил свою балалайку?

— Настроил.

— Так сыграй. А то сидишь, как сыч. Душу потрави.

Макс усмехнулся. Потравить душу? Можно. Только яд будет непривычным.

Он не стал принимать «бардовскую позу» — нога на ногу, гриф вверх. Вместо этого сдвинулся на край подоконника, обхватив корпус гитары так, словно собирался её задушить. Правая рука нависла над розеткой.

Пластыри на пальцах левой руки мешали, лишали чувствительности, но давали странное преимущество — скольжение по струнам стало мягким, с легким шуршанием, похожим на виниловый треск.

Вдох. Выдох.

Тишина.

Большой палец правой руки с глухим, плотным стуком ударил по верхней деке, чуть выше струн.

Бум.

Звук получился низким, утробным. Это была «бочка» — бас-барабан.

Следом — резкий щелчок средним и безымянным пальцами по обечайке.

Клэк.

Малый барабан.

Бум-клэк. Бум-бум-клэк.

Ритм родился из ничего. Не квадратный, маршевый ритм советской эстрады («раз-два-три-четыре»), а ломаный, синкопированный рисунок. Грув. То, что заставляет кивать головой, даже если ты не хочешь.

Петя опустил книгу. Фонарик в его руке дрогнул, луч метнулся по потолку.

— Это ты чем стучишь? — спросил он недоуменно. — Ногой, что ли?

Макс не ответил. В ритмическую сетку вплелась басовая линия. Шестая струна, опущенная в Re, загудела, создавая фундамент. Макс дергал её большим пальцем, одновременно продолжая выбивать перкуссию ладонью.

Это был стиль percussive fingerstyle, техника, которая станет популярной лишь через тридцать лет. Для 1971 года это звучало как магия. Один человек играл за двоих: за ударника и за басиста.

Мелодия вступила позже. Простая, меланхоличная, из трех нот, но сыгранная с такой оттяжкой, с таким «качем», что пространство комнаты начало вибрировать.

Трактор сел на кровати. Книга сползла на пол. Он смотрел на соседа, открыв рот. В его понимании гитара должна была звенеть, переливаться аккордами, сопровождать голос. Здесь же инструмент жил своей жизнью, дышал, пульсировал.

— Севка… — прошептал он. — Ты как это делаешь? У тебя там моторчик?

Макс не слышал. Он вошел в поток. Глаза закрыты, голова качается в такт. Пальцы вспомнили всё: сотни часов в студии, джемы в прокуренных клубах, баттлы, где бит — это единственное оружие.

Ему захотелось добавить голос. Не петь. Читать.

Слова рождались сами, вылетая из подсознания, цепляясь за ритм, как вагоны за локомотив.

> Город засыпает, но я не сплю,

> Я ловлю частоту, я ищу петлю.

> Здесь воздух густой, как сироп в стакане,

> Здесь время застыло в немом экране.

> На календаре — семьдесят первый май,

> Но ритм внутри говорит: «Не отставай».

> Струны ржавые, пальцы в крови,

> Но если ты слышишь — значит, мы живы.

> Мы живы…

>

Речитатив шел быстро, четко, с идеальной дикцией, но шепотом. Он разгонял ритм, нагнетал напряжение, а потом резко сбрасывал его в мелодичный припев, который Макс пропел мягким фальцетом.

Звук уходил в открытое окно, отражался от стены дома напротив, падал вниз, во двор.

В коридоре за дверью стихли шаги. Кто-то остановился, прислушиваясь. Скрип половиц смолк. Даже вечный бубнеж радиоточки, казалось, стал тише.

Макс ускорился. Правая рука летала над декой. Щелчки стали резче, бас — агрессивнее. Гитара, еще утром бывшая дровами, теперь рычала, огрызалась, пела. Она проснулась. Она поняла, что от неё требуют не «цыганочку», а драйва.

Финальный аккорд — сложный, джазовый септ — повис в воздухе, дрожа и медленно растворяясь в сумерках.

Последний удар по деке. Бум.

Стоп.