В зубах дымилась «Ява».

Взгляд из-под козырька фуражки, сдвинутой на затылок, лениво скользил по бригаде.

Двадцать «духов» — новобранцев осеннего призыва — работали как единый организм. Никакой суеты. Никакого мата. Только музыка труда.

— Воробей, сбиваешься! — голос Макса звучал тихо, но перекрывал шум растворомешалки. — Третий такт, синкопа на подаче кирпича. Не части. Мы джаз играем, а не марш.

Сашка Воробей, за два года превратившийся из забитого доходяги в крепкого «черпака», кивнул. Теперь он был бригадиром подающих.

— Понял, Сев. Эй, молодежь! Ровнее! Раз-два-взяли!

Два года назад здесь был ад. Теперь здесь была филармония.

Система, пытавшаяся сломать интеллигента, сама прогнулась под его ритм. Макс не стал уголовником, не стал «куском». Он стал Маэстро. Каптерка превратилась в студию звукозаписи, плац — в репетиционную базу, а стройка — в перформанс.

Офицеры закрывали глаза на неуставщину, потому что план выполнялся на 150 процентов. Бетон заливался качественнее, чем на строительстве БАМа, потому что бетон — это бас. А бас должен быть плотным.

К поддонам подошел Лом.

Бывший уголовник раздался в плечах, его лицо, раньше напоминавшее бульдожью морду, приобрело выражение сытой уверенности. На груди красовался значок «Отличник военного строительства».

Лом сел рядом, смачно сплюнул в лужу.

— Зёма, комбат едет. На «газике». И с ним кто-то штатский.

— Штатский? — бровь Макса дернулась. — Инспекция?

— Похоже. Злой, как собака. Говорят, сроки горят. Генерал хочет в бане париться на Майские.

«Газ-69» влетел на стройплощадку, разбрызгивая грязь. Затормозил у штабеля досок.

Из машины выбрался подполковник Скворцов (бывший майор, получил повышение, говорят, не без помощи идеально работающей техники в клубе). Следом вылез незнакомый полковник из округа.

— Рота, смирно! — гаркнул дневальный.

Макс не спеша спрыгнул с поддонов. Поправил ремень (чуть-чуть, для вида). Выбросил сигарету.

Походка — ленивая, пружинистая.

— Товарищ подполковник, личный состав занят возведением объекта стратегического назначения «Баня». Происшествий нет. Ритм — четыре четверти, темп — аллегро.

Полковник из округа вытаращил глаза.

— Что за бардак? Почему расстегнут? Почему сапоги неуставные? Что за «аллегро»?

Скворцов мягко отстранил начальника.

— Это, товарищ полковник, наш лучший специалист. Рядовой Морозов. Золотые руки. Если он говорит «аллегро», значит, стена стоять будет вечно.

Полковник фыркнул, но промолчал. Баня была нужна кровь из носу.

— Морозов, — Скворцов подошел ближе. — Слушай задачу. Дембельский аккорд.

Слова прозвучали как музыка. Дембельский аккорд. Финальная точка. Билет домой.

— Сдать объект под ключ к 30 апреля. Парная, бассейн, комната отдыха. И главное… — Скворцов понизил голос. — Генерал любит музыку. На открытии должен быть концерт. Не самодеятельность, а… чтобы душа развернулась.

— Развернем, — кивнул Макс. — А если свернется?

— Если свернется — поедешь дослуживать на «губу». Еще месяц. Понял?

— Так точно.

Полковник вдруг вмешался:

— И смотри у меня, музыкант. Сюда едет комиссия из Москвы. Кураторы по идеологии. Проверяют моральный облик в частях. Говорят, интересуются каким-то подпольным кружком. Фамилия проверяющего… Лебедев. Знаешь такого?

Сердце пропустило удар. Синкопа.

Лебедев.

Два года тишины. Казалось, он забыл. Списал в утиль.

Но нет. Куратор возвращается, чтобы проверить, добил ли он свою жертву. Или чтобы добить окончательно.

Макс посмотрел полковнику прямо в глаза. Взгляд лысого «деда» был тяжелым, как могильная плита.

— Слышал, — спокойно ответил он. — Старый знакомый.

— Вот и отлично. Чтобы блестело всё. И баня, и сапоги, и репертуар. Никакого, понимаешь, западничества. Только патриотизм.

— Будет патриотизм, — пообещал Макс. — Самый настоящий. Индустриальный.

Начальство уехало.

Лом подошел, толкнул Макса плечом.

— Лебедев… Это тот, что тебя сюда упек?

— Тот самый.

— Ссучился он, видать, раз до сих пор успокоиться не может. Чё делать будем, Сев?

Макс посмотрел на недостроенную стену. Кирпич к кирпичу. Раствор еще сырой.

— Строить будем, Лом. Строить так, чтобы у него челюсть отпала.

— А концерт?

— А концерт будет особенным. Мы ему устроим Вудсток. Только в кирзе.

Макс повернулся к строю «духов», которые замерли, ожидая команды.

В голове уже звучала аранжировка. Звук бетономешалки как ритм-секция. Удары молотков как перкуссия. И рев «Франкенштейна» поверх всего этого.

Это будет не просто концерт. Это будет ритуал изгнания бесов.

— Чего встали? — голос Макса снова стал властным, дирижерским. — Шоу продолжается! Воробей, давай раствор! Трубы несите! Секция духовых, мать вашу, где арматура?

— Здесь! — отозвались двое солдат, тащивших пучки стальных прутьев.

— Порезали по размеру?

— Так точно! Звенят как колокольчики!

— Отлично. Ксилофон готов.

Макс залез обратно на поддоны.

Лебедев хочет увидеть сломленного зэка? Он увидит Короля Бетона.

Приказ о дембеле уже подписан, он лежит в штабе. Но уйти просто так — скучно. Нужно хлопнуть дверью. Так, чтобы штукатурка посыпалась.

Рука потянулась к карману за новой сигаретой.

В кармане, рядом с пачкой, лежал заветный календарь. Маленький, с перечеркнутыми днями.

Осталось 20 дней.

Семьсот десять дней позади. Семьсот десять дней унижений, холода, грязи и… триумфа.

Он выжил. Он сохранил рассудок. Он написал три альбома песен в голове.

— Лом! — крикнул Макс. — Вечером в каптерку. Будем программу писать. И достань мне «Комету» из клуба. Нужно записать джинглы.

— Какие джинглы?

— Звуки стройки. Запишем визг пилы, грохот тачки, мат прапорщика Петренко. Сведем в луп. Это будет вступление.

Лом покачал головой, улыбаясь во весь рот золотым зубом (вставил в увольнительной).

— Псих ты, Морозов. Но гений.

— Работаем!

*Чвак! Тук-тук! Шррр…*

Ритм возобновился.

Стройка зажила своей жизнью.

Апрельское солнце отражалось в лужах, обещая скорую весну. Весну, которая будет пахнуть не портянками, а духами Лены и свободой.

Но сначала — последний бой. Аккорд.

И он должен прозвучать фортиссимо.

Ночь в каптерке образца 1974 года отличалась от ночей двухгодичной давности, как космический корабль отличается от телеги. Помещение обросло аппаратурой. Списанные осциллографы, ламповые генераторы частот, перепаянные усилители громоздились на полках, подмигивая зелеными и красными глазами индикаторов.

В центре этого киберпанк-алтаря сидел хозяин.

Пальцы, привыкшие к струнам и кирпичу, сейчас работали с ювелирной точностью, вращая верньер настройки коротковолнового приемника Р-250 «Кит» — списанного армейского монстра, выменянного у связистов за две канистры спирта.

Эфир кипел.

Советский Союз спал, но глушилки — «глушаки» — работали круглосуточно. Мощный гул, похожий на рев реактивного двигателя, перекрывал все живое на частотах 19, 25 и 31 метр. Идет идеологическая война.

Но в броне «железного занавеса» всегда есть щели. Нужно только уметь их искать.