Лебедев открыл папку. Достал лист бумаги.
— А это — накладная. На усилитель *Regent*, орган *Vermona* и микрофоны. Общая стоимость — три тысячи пятьсот рублей. Здесь стоит ваша подпись, Севастьян.
— И что?
— А то, что по документам эта аппаратура была выдана клубу завода «Красный Богатырь». А нашли её у вас в подвале. Хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. Расстрельная статья, между прочим. Или пятнадцать лет строгача. И ваши друзья — алкоголик и очкарик — пойдут как соучастники. Групповое хищение.
Лебедев подвинул лист к Максу.
— Выбор за вами, маэстро. Либо пятнадцать минут позора на сцене и свобода (правда, уже без славы). Либо пятнадцать лет лесоповала для всей компании. Включая тех, кого вы так «героически» спасали сегодня. Ведь если я начну копать под Волкова всерьез… я найду, за что его прижать. Даже без книг.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только гудение лампы дневного света.
Капкан захлопнулся.
Лебедев был гением зла. Он не просто убивал. Он ломал хребет.
Спеть про Ленина, предать рок-н-ролл, стать посмешищем — и сохранить свободу друзьям.
Или гордо отказаться — и отправить Гришу и Толика в лагерь.
Макс смотрел на накладную. Его подпись. Черным по белому.
Он сам надел на себя этот ошейник в тот день, когда взял «гуманитарную помощь».
— Хорошо, — тихо сказал он. — Я выступлю.
— Вот и умница, — Лебедев расслабился, откинулся в кресле. Глаза его снова стали спокойными, почти добрыми. — Я знал, что вы разумный человек.
Он посмотрел на часы.
— Идите, Севастьян. Готовьтесь. Репетируйте. Песню подберете сами, но чтобы слеза прошибала. У членов жюри. От умиления.
— Аппаратура?
— Аппаратуру завтра привезут в Дом Союзов. Выступите — и можете забрать её себе. Как сувенир на память о вашей недолгой карьере. Играть вам на ней, правда, будет уже не для кого. Разве что в ресторане «Ветерок» под Рязанью.
Лебедев встал, давая понять, что аудиенция окончена.
— И не вздумайте фокусничать, Морозов. В зале будет полно моих сотрудников. Любая попытка отклониться от сценария — и ваши друзья арестованы прямо за кулисами.
Макс поднялся. Ноги затекли.
Он пошел к двери, чувствуя спиной взгляд Дзержинского.
— Кстати, — бросил Лебедев ему в спину. — Ваша девушка… Лена. Она ведь уехала? Умная девочка. Поняла, что с тонущего корабля надо бежать. Вы теперь совсем один, Севастьян. Как и положено предателю.
Макс вышел в коридор.
Длинный, казенный коридор Лубянки.
Его никто не конвоировал. Пропуск лежал в кармане.
Он шел к выходу, и в голове билась одна мысль.
Лебедев думает, что сломал его.
Лебедев думает, что поставил мат.
Но Лебедев — человек системы. Он мыслит категориями страха и карьеры.
Он не знает, что такое настоящий рок-н-ролл.
Он не знает, что такое *feedback*.
Макс толкнул тяжелую дубовую дверь и вышел в московскую ночь.
Дождь кончился. Воздух был чистым и холодным.
— Завтра, — прошептал он, глядя на звезды, едва видные из-за городской засветки. — Завтра я спою вам, товарищ майор. Так спою, что тошно станет всем.
Это будет не покаяние.
Это будет теракт. Звуковой теракт.
Если умирать, то громко. На максимальной громкости *Regent*.
Чтобы Феофана инфаркт хватил прямо в первом ряду.
Макс двинулся к метро.
Ему нужно было найти Гришу и Толика.
Нужно было подготовить аппаратуру к запредельному режиму работы.
Завтра «Синкопа» даст свой последний концерт. И он войдет в историю не как позор, а как взрыв.
Подвал встретил Макса тишиной, от которой закладывало уши. Не было привычного гула ламп, не шуршали динамики, не слышалось перестука палочек по пэду.
«Синкопа» умирала.
Гриша Контрабас сидел на своем табурете, обхватув голову руками. Рядом, на полу, стояла початая бутылка «Столичной» — плохой знак. Обычно перед репетициями он не пил.
Толик сжался в комок на диване, обхватив колени руками. Очки его лежали рядом, и без них лицо математика казалось беззащитным и детским.
Лены не было. Её синтезатор *Vermona* стоял, накрытый чехлом, похожий на гроб на катафалке.
Макс закрыл за собой тяжелую, обитую войлоком дверь. Щелкнул замок.
Звук заставил Гришу вздрогнуть. Он поднял мутные глаза.
— Явился… — прохрипел басист. — А мы тут гадаем: замели тебя или сам сбежал? Ленка уехала. Сказала — всё, финита. Группа распущена.
— Группа не распущена, — жестко сказал Макс, проходя в центр комнаты. — Группа мобилизована.
Он подошел к столу, взял бутылку водки, сделал глоток прямо из горла. Огненная жидкость обожгла гортань, немного приводя в чувство после кабинета на Лубянке.
— Слушайте меня внимательно. Времени мало. Завтра мы играем в Доме Союзов.
Толик поднял голову, щурясь в полумраке.
— В Доме Союзов? Это шутка? Там же правительственные концерты…
— Это не шутка, Толя. Это финал смотра «Песни комсомола». Нас включили в программу.
Гриша криво усмехнулся.
— Нас? Лабухов? С нашими волосами и фуззом? Севка, ты бредишь. Или продал нас с потрохами?
— Почти угадал, — Макс поставил бутылку на стол с громким стуком. — Ситуация такая. На нас заведено уголовное дело. Хищение социалистической собственности. Аппаратура.
Он кивнул на черные ящики *Regent*.
— Оказывается, она числится украденной с завода. И нашли её у нас.
Лицо Толика побелело. Он начал хватать ртом воздух, как рыба на берегу.
— Это… это срок. Это колония. Моя диссертация… Мама…
— Спокойно! — рявкнул Макс. — Никто пока не садится. Нам дали выбор.
Он обвел взглядом своих музыкантов.
— Либо мы садимся завтра вечером на пятнадцать лет. Либо мы выходим на сцену Колонного зала и играем песню. Патриотическую. Про Ленина, про Партию, про БАМ. Каемся. Говорим, что рок — это ошибка, а мы — верные ленинцы. Унижаемся перед Феофаном, который будет в жюри. И тогда нас отпускают. Без аппарата, без имени, оплеванными, но на свободе.
Гриша медленно встал. Его огромная фигура заполнила тесное пространство.
— Про Ленина? — тихо переспросил он. — После того, как мы дали жару в Сокольниках? После того, как пацаны поверили, что мы настоящие?
— Да. Такова цена. Лебедев хочет нас сломать. Ему не нужны зэки, ему нужны клоуны.
— Я не буду, — Гриша мотнул головой. — Лучше тюрьма. Я лабух, Севка. Я всю жизнь по кабакам «Мурку» играл, но совесть не пропивал. Выйти и лизать задницу Златоусту? Нет.
— А я? — прошептал Толик. — Я не смогу в тюрьме… Я там умру в первый же день.
Математик дрожал. Выбор между честью и жизнью для него был невыносим.
Макс посмотрел на них.
Разбитая армия. Один готов умереть, другой готов сдаться.
— Есть третий вариант, — сказал он тихо.
Тишина в подвале стала звенящей.
— Какой? — спросил Гриша.
— Мы выходим. Мы берем инструменты. Мы улыбаемся. Нас объявляют. А потом…
Макс подошел к усилителю *Regent*. Провел рукой по ребристой ручке громкости.
— А потом мы не играем про Ленина. Мы играем «Серые стены».
— Нас повяжут, — констатировал Гриша. — Прямо на сцене.
— Повяжут. Но мы успеем. Три минуты. Может, меньше. Но мы сыграем так, что у них кровь из ушей пойдет.
Макс повернулся к Толику.
— Толя, мне нужен твой мозг. Физика звука. Что будет, если замкнуть выход усилителя на вход микрофона через короткую петлю задержки и выкрутить гейн на максимум в зале с хорошей акустикой?
