Макс откинул голову, прислонившись к стволу липы. Дождь бил в лицо, смывая пот.

Он спас их.

Мотыльки разлетелись. Лампа разбита.

Но осколки этой лампы теперь полетят в него.

Лебедев не дурак.

Когда его орлы вернутся с пустыми руками, когда они доложат, что в квартире пахло свежей гарью, а «объект Морозов» исчез из-под наблюдения за полчаса до штурма…

Складывать два и два в КГБ умеют отлично.

Куратор поймет: это не совпадение. Это предательство.

И тогда «эксперимент» закончится. Начнется зачистка.

Макс посмотрел на темные окна подъезда.

На третьем этаже, наверное, сейчас ломали дверь. Или Вадим сам открыл, с невинной улыбкой.

«Живи, парень, — подумал Макс. — Читай свои книги. Только теперь осторожнее».

Нужно было уходить.

Куда? В общежитие нельзя — там могут ждать.

К Лене? Тем более.

На вокзал? Без паспорта и денег далеко не уедешь. Да и ищут его, наверное, уже по всему городу.

Оставалось одно место.

Место, где его будут искать в последнюю очередь, потому что оно слишком очевидно. И потому что там его сила.

Подвал.

Институт закрыт на ночь. Но у него есть ключи. И есть черный ход.

Там есть *Regent*. Там есть гитара. И там есть бутылка виски, которую они не допили.

Лучшее место, чтобы встретить конец света.

Макс отклеился от дерева.

Холод пробрал до костей. Джинсы липли к ногам.

Он побрел прочь от дома Вадима, стараясь держаться в тени.

Завтра воскресенье. День комсомола.

Завтра «Синкопа» должна была выступать на смотре в Доме Союзов. Лебедев говорил об этом как о триумфе.

Теперь это будет эшафот.

Но на эшафот можно взойти, дрожа от страха. А можно взбежать, играя на гитаре.

Макс усмехнулся в темноту.

В его голове, заглушая шум дождя, уже начинал звучать тот самый, последний рифф. Рифф, который порвет этот город.

«Акустическая обратная связь», — прошептал он. — «Завязка».

Когда микрофон ловит свой собственный звук из колонок, начинается бесконечный, нарастающий визг. Система сходит с ума от самой себя.

Завтра он устроить им такую обратную связь, что у Феофана лопнут перепонки.

Он ускорил шаг, растворяясь в лабиринтах московских дворов.

Сзади, у дома Вадима, было тихо. Только дождь смывал следы шин «черного воронка», который уехал сегодня пустым.

Кабинет, в который привезли Макса, разительно отличался от уютного люкса в гостинице «Москва». Здесь не было бархатных штор и вида на Кремль. Здесь был вид на внутренний двор-колодец с решетками на окнах первого этажа. Стены, крашенные казенной масляной краской цвета «безнадежность», портрет Дзержинского, смотрящий с прищуром инквизитора, и привинченный к полу сейф.

Вместо чая и бутербродов с икрой на столе стояла лишь тяжелая хрустальная пепельница, полная окурков.

Макс сидел на жестком стуле уже час. Его одежда, промокшая под дождем, начала высыхать, неприятно стягивая кожу и пахнущая сырой шерстью. Его никто не допрашивал. Его просто мариновали. Старый, проверенный метод: оставить человека наедине со страхом в замкнутом пространстве.

Но страха не было. Была тупая, свинцовая усталость. Адреналин погони выветрился, оставив после себя пустоту. Он знал, что проиграл партию, но выиграл душу. Вадим на свободе. Книги сожжены.

Дверь распахнулась без стука.

Игорь Петрович Лебедев вошел стремительно, бросил на стол папку так, что она проскользила по полированной поверхности и ударилась о край пепельницы.

Вид у куратора был страшный. Исчезла маска интеллигентного циника. Исчезла снисходительная улыбка. Перед Максом стоял уставший, злой функционер, которого только что выставили идиотом перед начальством.

Он не сел. Он навис над Максом, уперев кулаки в стол.

— Пепел, — тихо произнес Лебедев. — Знаете, чем пахнет в квартире гражданина Волкова, Севастьян? Одеколоном «Шипр» и жженой бумагой.

Макс молчал, глядя в точку на переносице майора.

— Мы нашли в унитазе только обрывки газет. В раковине — черную кашу. Ни одной запрещенной книги. Ни одной листовки. Чисто, как в операционной.

Лебедев обошел стол, встал у окна, спиной к Максу.

— Как вы это сделали? Телепатия? Или голубиная почта? Мои люди вели вас от общежития. Вы исчезли у кинотеатра на двенадцать минут. И через пять минут после этого в окне Волкова начался пожар. Совпадение?

Куратор резко развернулся.

— Я вас недооценил, Морозов. Я думал, вы просто талантливый карьерист. А вы… вы идейный самоубийца. Вы хоть понимаете, что натворили? Вы сорвали разработку, которую мы вели полгода. Мы хотели взять всю сеть. Типографию. Каналы поставки. А теперь? Волков напуган, он заляжет на дно. Цепочка оборвана. И виноваты в этом вы.

— Я не понимаю, о чем вы, — хрипло ответил Макс. — Я гулял. Зашел в кино.

— Молчать! — рявкнул Лебедев. Лицо его пошло красными пятнами. — Хватит ломать комедию! Вы предали меня. Лично меня. Я дал вам всё. Аппаратуру, защиту, сцену. Я прикрывал вашу задницу от Феофана. А вы плюнули мне в руку.

Лебедев подошел вплотную. От него пахло несвежим потом и яростью.

— Думаете, вы герой? Спасли студентов? Вы идиот, Морозов. Вы труп. Музыкальный труп. Я мог бы сгноить вас в камере прямо сейчас. Статья 70-я, пособничество… Да мало ли что. Найдем у вас в кармане пакетик с анашой — поедете на пять лет.

Макс поднял голову.

— Так сажайте. Чего ждете?

Лебедев усмехнулся. Зло, криво.

— Сажать? Нет, это слишком просто. Если я вас посажу сейчас, вы станете мучеником. Легендой. «Синкопа» станет символом сопротивления. Студенты будут переписывать ваши песни и шептаться, что кровавый режим задушил гения. Мне это не нужно.

Он сел в свое кресло, достал сигарету, нервно размял фильтр.

— Мне нужно вас уничтожить. Раздавить как личность. Чтобы от вашего имени воротило. Чтобы каждый, кто вас слушал, плюнул вам в лицо.

— Это как? — Макс почувствовал холодок.

— А вот так. Завтра. Дом Союзов. Смотр творческой молодежи «Песни комсомола».

Макс вздрогнул.

— Я слышал. Мы не подавали заявку.

— Я подал за вас. Вы в списке. Выступаете в финале. В жюри — цвет нации. Александра Пахмутова. Иосиф Кобзон. И, конечно, ваш любимый друг — Феофан Златоустов.

Лебедев щелкнул зажигалкой.

— Вы выйдете на эту сцену, Севастьян. В белой рубашке. С комсомольским значком. И споете не ваши завывания про «Серые стены». Вы споете песню… ну, скажем, «И Ленин такой молодой». Или что-то из репертуара ВИА «Самоцветы». Патриотическое. Елейное.

— Я не буду это петь.

— Будете. Вы выйдете и скажете в микрофон: «Мы, группа „Синкопа“, осознали свои ошибки. Мы отказываемся от западного влияния и хотим воспевать подвиг советского народа». И сыграете. Ласково, по-пионерски.

Лебедев выпустил струю дыма в лицо Максу.

— Это будет транслироваться по радио. Весь институт услышит. Вадим Волков услышит. Ваша Лена услышит. Они увидят, как их бунтарь прогнулся. Как он лижет задницу номенклатуре. Вы станете для них не героем, а клоуном. Предателем идеалов. Вас будут презирать. И когда вы спуститесь со сцены… вы будете пустым местом. Никому не нужным.

— А если я откажусь? — голос Макса был твердым, хотя внутри всё дрожало.