Макс вышел в коридор.

Длинный, гулкий коридор общежития, пахнущий жареной картошкой и дешевым табаком.

Где-то играла музыка. Кто-то смеялся. Жизнь шла своим чередом. Студенты готовились к сессии, влюблялись, пили вино.

Они не знали, что в соседней комнате лежит бомба замедленного действия под названием «правда». И что один из них сейчас выйдет под дождь, чтобы попытаться остановить мясорубку голыми руками.

Макс спустился по лестнице.

Вахтерша тетя Клава дремала над кроссвордом.

— Дождь там, Морозов, — буркнула она, не поднимая головы. — Зонт взял?

— Я сахарный, не растаю, — бросил он на ходу.

Дверь подъезда распахнулась.

Улица встретила его сырым ветром.

В арке, как и ожидалось, стояла «Волга». В салоне вспыхнул огонек сигареты — наблюдатели напряглись.

Макс натянул воротник повыше, сунул руки в карманы и быстрым шагом направился к метро «Тверская».

Он не оглядывался. Он знал: они едут следом.

Игра в кошки-мышки началась.

Только мышка сегодня была бешеной.

Метро «Сокол» встретило гулом, запахом креозота и толкотней часа пик. Люди спешили домой с работы, и в этой серой, мокрой массе было легко раствориться. Но так казалось только дилетанту.

Макс стоял на эскалаторе, глядя в спину грузной тетке с авоськами. Он не оборачивался. Ему не нужно было смотреть назад, чтобы чувствовать их затылком.

«Топтуны». Семерка. Профессионалы наружного наблюдения.

Их было двое. Один — «серый плащ», которого он заметил еще у института. Второй подключился на «Маяковской» — молодой, в джинсовой куртке, похожий на студента, но с глазами рыбы.

Они работали грамотно. «Серый» держал дистанцию, «Студент» шел на грани видимости. Они не прятались по углам, они просто были частью пейзажа, который в любой момент мог сомкнуться вокруг шеи.

Макс знал: оторваться от профи в городе почти невозможно. В кино герой прыгает в закрывающиеся двери поезда или ныряет в люк. В жизни закрывающиеся двери прищемят ногу, а в люке будет заперто.

Но у него было преимущество. Он знал этот район из будущего. В двадцать первом веке он жил здесь два года, снимая квартиру на Песчаной.

Он знал проходные дворы. Он знал, где в заборе дырка (которая, возможно, была здесь и сорок лет назад).

Выход из метро. Вечерний Ленинградский проспект сиял огнями витрин и фар. Дождь усилился, превращая асфальт в черное зеркало.

Макс двинулся к кинотеатру «Ленинград».

Сеанс на 18:00 только что закончился. Толпа зрителей вываливалась из широких дверей, смешиваясь с очередью на следующий фильм.

Идеальный шторм из людей.

Макс нырнул в гущу.

«Серый плащ» отстал, завязнув в потоке школьников. «Студент» дернулся было наперерез, но его оттерла группа рабочих.

Это был шанс. Тридцать секунд, не больше.

Макс рванул за угол кинотеатра.

Там был забор. Обычный, бетонный, отделяющий «храм искусства» от стройки века.

В будущем здесь стоял элитный жилой комплекс. Сейчас — котлован и горы кирпича.

И дыра.

Макс молился, чтобы она была на месте. Память рисовала схему: за углом, под старым тополем.

Тополь был. Забор был.

И пролом — заколоченный досками, но одна доска отодрана снизу — тоже был!

Макс упал на колени прямо в грязь. Протиснулся в щель, ободрав куртку о ржавый гвоздь.

С другой стороны пахло мокрой известью и битым кирпичом.

Он вскочил и побежал. Через стройку, перепрыгивая через лужи, скользя по глине.

Сердце колотилось в горле, дыхание сбилось.

Он вылетел в соседний двор, на улицу Алабяна.

Пусто.

Ни серого плаща, ни джинсовой куртки.

Он выиграл время. Минут пять, пока они поймут, что объект исчез, и начнут прочесывать квартал.

Телефонная будка стояла на углу, у аптеки.

Свет внутри не горел, стекло было разбито.

Макс влетел внутрь, дрожащими пальцами выудил из кармана «двушку».

Монета выскользнула, упала в грязь.

— Черт! — он рухнул на колени, шаря руками в жиже.

Нашел. Холодный, скользкий кругляш.

Встал, задыхаясь. Бросил монету. Гудок.

Пальцы набрали номер Вадима. Диск вращался мучительно медленно.

Длинные гудки.

«Ну же, бери трубку, филолог! Не читай ты своего Оруэлла, возьми трубку!»

Щелчок.

— Алло? — голос Вадима был сонным, расслабленным.

— Вадим! — Макс прижал трубку к уху так, что стало больно. — Это Сева.

— О, Севастьян! Привет. Ты чего так поздно? Забыл что-то?

— Слушай меня внимательно, — Макс говорил быстро, глотая слова. — Та книга… про острова. Которую ты мне дал.

— Ну? Понравилась?

— Не говори ничего! Слушай! Книжный шкаф падает. Слышишь? Полка рухнула. Совсем.

Молчание в трубке. Вадим переваривал метафору.

— Сева, ты… ты пьян?

— Я трезв как стекло, Вадим! — заорал Макс шепотом. — К тебе едут библиотекари! Прямо сейчас! У тебя пять минут! Выкидывай всё! Жги! Спускай в унитаз! Всё, что есть в ящике!

— Библиотекари?.. — голос Вадима дрогнул. До него дошло. — Ты уверен?

— Я их видел. Я еле ушел. Вадим, это не шутка. Это конец. Чисти квартиру! Немедленно!

Короткая пауза.

— Понял, — голос Вадима изменился мгновенно. Стал жестким, собранным. — Спасибо, брат.

Гудки.

Макс повесил трубку.

Он сполз по стенке будки на корточки.

Ноги не держали.

Всё. Он сделал это. Он предал куратора. Он подписал себе приговор.

Но уходить было нельзя. Он должен был убедиться.

Дом Вадима был в двухстах метрах, через сквер. Окна выходили на эту сторону.

Макс выбрался из будки и, пригибаясь, перебежал дорогу. Спрятался в густой тени сирени, в глубине двора напротив.

Отсюда окна третьего этажа сталинки были как на ладони.

Свет в окне Вадима горел ярко.

Вдруг — погас.

Через секунду в темноте комнаты что-то заметалось. Тень.

Вспышка.

Желтый отсвет заплясал на шторах. Не электрический. Живой огонь.

Вадим жег.

Макс представил, как тот мечется по кухне. Рвет папиросную бумагу. Бросает в металлическую мойку или ведро. Поливает одеколоном. Чиркает спичкой.

Бумага самиздата тонкая, горит быстро. Но её много.

«Давай, Пьер Безухов, — шептал Макс. — Давай, родной. Жги историю, чтобы выжить в ней».

Огонь в окне становился ярче. Видимо, горело хорошо.

Потом свет снова включился. Тень метнулась к окну, распахнула форточку. Выпустила дым.

Снова темнота.

И в этот момент во двор влетел автомобиль.

Не «Волга».

УАЗик-«канарейка» с синей полосой. И следом — черная «Волга».

Они затормозили у подъезда с визгом.

Хлопнули двери.

Из «Волги» выскочили трое в штатском. Из УАЗика — двое милиционеров.

Они рванули к подъезду. Домофонов тогда не было, кодовых замков тоже. Дверь распахнулась рывком.

Макс смотрел на это, чувствуя странное, злое спокойствие.

Опоздали.

Минут на семь, но опоздали.

Даже если они сейчас ворвутся, они найдут только пепел в раковине и запах гари. За запах не сажают. За пепел — тоже.

Без улик дела нет. Вадим скажет: «Жег старые любовные письма». Или «неудачные стихи».

Его потаскают, попугают, может быть, даже выгонят из комсомола за «подозрительное поведение». Но не посадят.

Подъездная дверь хлопнула. Оперативники скрылись внутри.