— Акустический резонанс в замкнутом пространстве, — пробормотал Толик, немного оживая при упоминании физики. — При мощности *Regent* и объеме зала возникла стоячая волна. Инфразвуковая составляющая вызвала вибрацию внутренних органов. У половины партера должна была начаться тошнота и головокружение.

— Их и так тошнило, Толя. От страха.

Макс оглядел камеру. Сокамерники не обращали на троицу внимания. У каждого здесь была своя беда. Кто-то спал, накрывшись пиджаком, кто-то курил, пуская дым в потолок.

Курить хотелось нестерпимо. Легкие требовали никотина, чтобы окончательно прийти в себя.

— Курево есть? — спросил Макс.

Гриша похлопал по карманам джинсов. Пусто. Милиция выгребла всё: деньги, ключи, расчески, даже шнурки (чтобы не повесились, видимо).

— Голяк. Зажигалку и ту отобрали, волки.

Но тут лицо Контрабаса озарилось хитрой гримасой. Басист согнул ногу, подтянул ступню к себе. Запустил пальцы под резинку грязного носка, куда-то в район щиколотки.

На свет божий была извлечена сигарета «Прима». Мятая, сплющенная в лепешку, немного влажная от пота, но целая.

— НЗ, — гордо объявил Гриша. — Чуял сердце, что пригодится.

Он распрямил сигарету толстыми пальцами, стараясь не порвать бумагу. Табак сыпался на нары.

— Огня бы.

Сосед слева — мрачный мужик в кепке, похожий на слесаря, — молча протянул коробок спичек.

Чиркнула серная головка. Огонек вспыхнул, осветив усталые лица.

Сизый дым потянулся вверх, к решетке. Первая затяжка показалась слаще самого дорогого коньяка. Горло обожгло, в голове слегка помутнело, но мысли стали четче.

Гриша сделал глубокую затяжку, зажмурился, передал сигарету Максу. Тот вдохнул едкий дым, задержал дыхание, передал Толику. Математик, обычно некурящий, вцепился в окурок дрожащими пальцами, затягиваясь неумело, но жадно.

Ритуал. Трубка мира в бетонном вигваме.

В этом вонючем, тесном мешке вдруг стало уютно. Странная, парадоксальная «ламповость».

Снаружи остались хрустальные люстры, фальшивые улыбки, комсомольские значки и предательство. Снаружи остался Лебедев со своими играми.

А здесь были только свои.

Здесь не нужно было врать. Не нужно было притворяться «легальным клапаном».

Маски сброшены. Будущее туманно, но совесть чиста.

— Знаете, что? — Макс выпустил струю дыма. — Я ни о чем не жалею. Даже если посадят. Мы сделали главное. Мы не прогнулись.

— Не прогнулись, — эхом отозвался Гриша. — Мы их сломали. Ты слышал, как зал затих? А потом — хлопки. Кто-то хлопал, Севка. На галерке.

— Это была Лена, — тихо сказал Макс.

Повисла тишина. Имя прозвучало как пароль.

Толик снял запотевшие, чудом уцелевшие очки, протер их краем рубашки.

— Значит, она не уехала?

— Вернулась.

— Это хорошо, — кивнул математик. — Статистически маловероятное событие. Но обнадеживающее. Значит, система не всесильна.

Окурок догорел, начав обжигать пальцы. Толик, пискнув, выронил его. Гриша аккуратно подобрал «бычок», затушил о край нар, спрятал остатки табака обратно в карман — привычка экономить.

Дверь камеры лязгнула. Тяжелый засов с грохотом отодвинулся.

В проеме возник дежурный сержант, молодой, скучающий.

— Эй, музыканты! — гаркнул он, сверяясь со списком. — Морозов, Контрабасов, Шерман. На выход. С вещами. Хотя какие у вас вещи… Руки за спину, лицом к стене. Следователь ждет.

Макс встал. Ноги затекли, но держали крепко.

— Пора, — сказал он друзьям. — Не дрейфить. Говорить правду. Или молчать. Главное — не подписывать ничего, не читая.

— А если читать не дадут? — спросил Гриша, поднимаясь и расправляя плечи.

— Тогда тем более не подписывать.

Они вышли в коридор, выстроившись цепочкой. Трое против системы. Лысеющий лабух, очкарик-математик и продюсер из будущего, потерявший всё, но нашедший себя.

Коридор пах казенной краской и бедой. Но страха больше не было. Был только звон в ушах — напоминание о том, что даже бетонные стены могут рухнуть, если взять правильную ноту.

Сосед по нарам, до этого момента казавшийся просто грудой ветоши в углу, зашевелился. Из недр потертого драпового пальто показалась рука — тонкая, с длинными, музыкальными пальцами, дрожащими мелкой, но благородной дрожью. Следом вынырнуло лицо.

Лицо это не вписывалось в интерьер КПЗ. В нем не было ни уголовной хитрости, ни пролетарской тупости. Высокий лоб, скорбные складки у рта и глаза — большие, влажные, похожие на перезрелые сливы, полные вселенской печали и невыплаканных слез. Рядом с человеком стоял маленький, видавший виды фибровый чемоданчик, перевязанный бельевой веревкой.

— Прошу пардону, господа, — голос незнакомца звучал тихо, бархатно, с легким пришепетыванием, словно он боялся спугнуть ангелов, витающих под закопченным потолком. — Не вы ли будете те самые геростраты, что вчера пытались обрушить своды Дома Союзов посредством электричества?

Макс повернул голову. Глаза незнакомца смотрели на него с пониманием и какой-то детской доверчивостью.

— Слухами земля полнится, — осторожно ответил Макс. — А вы, простите, кто? Местный летописец?

— Я? — человек грустно улыбнулся. — Я всего лишь пассажир. Еду из Москвы в Петушки. Но, как видите, застрял на перегоне. Курский вокзал — место гиблое, там ангелы пьют херес, а милиционеры — кровь христианских младенцев. Взяли за нарушение общественной нравственности. Я читал стихи фонарному столбу.

Он сел, аккуратно расправив полы пальто.

— Венедикт, — представился он просто, без фамилии. — Можно Веничка.

Макс замер. В голове щелкнуло.

Венедикт Ерофеев. Тот самый. Автор поэмы, которая в двадцать первом веке станет классикой постмодернизма, а сейчас ходит в слепых машинописных копиях по кухням, как священное писание алкогольного подполья.

— Слышал о вас, — кивнул Макс, стараясь скрыть трепет. — «Москва-Петушки». Читал. Сильная вещь.

Веничка оживился. В глазах плеснулось тепло.

— Читали? Надо же… А я думал, мои каракули только тараканы в общаге разбирают. Приятно. Чертовски приятно встретить читателя в казенном доме. Это облагораживает атмосферу.

Ерофеев потянул к себе чемоданчик. Веревка поддалась не сразу.

— Раз уж мы тут собрались, коллеги по несчастью, грех не отметить знакомство. Душа, знаете ли, требует полета, а тело заперто в клетку. Диссонанс. Нужно гармонизировать.

Крышка чемоданчика откинулась.

Внутри, среди носков и мятых бумаг, лежала бутылочка из-под микстуры от кашля, наполненная мутноватой розовой жидкостью.

Гриша, почуяв запах спирта, ожил мгновенно, как боевой конь при звуке трубы.

— Это что? — с надеждой спросил басист. — Сэм?

— Фи, моветон, — Веничка поморщился. — Самогон — это для скотов. А это… — он поднял пузырек на свет, любуясь игрой оттенков. — Это «Слеза комсомолки». Авторский рецепт. Лаванда — 15 грамм, вербена — 15 грамм, лосьон «Лесная вода» — 30 грамм, лак для ногтей — 2 грамма, зубной эликсир — 150 грамм и лимонад — 150 грамм. Смесь должна настаиваться на щепках жимолости, но здесь, увы, пришлось обойтись без них.

Толик, услышав состав, позеленел и вжался в стену.

— Это же яд… Химический ожог пищевода гарантирован.

— Вздор, юноша, — мягко возразил Ерофеев. — Это не яд. Это музыка сфер. Пить её нужно не для пьянства окаянного, а для просветления духа. Чтобы забыть про решетки и увидеть небо в алмазах.