Генерал Зубов подозвал комбата.

— Скворцов!

— Я!

— Баню принять с оценкой «отлично». Артистов… поощрить. Кто такие?

— Дембеля, товарищ генерал-лейтенант. Завтра домой.

— Домой? — Зубов покачал головой. — Жаль. Таким бы на БАМе цены не было. Ну, раз домой — счастливого пути. Выписать проездные. И тушенки дать в дорогу. Заслужили.

Макс отстегнул «Франкенштейна».

Подошел к краю сцены, где сидел Лебедев.

Куратор поднял на него мутный взгляд.

— Вы проиграли, Игорь Петрович, — тихо сказал Макс, чтобы не слышали остальные. — Музыка не имеет границ. И не имеет званий.

Лебедев ничего не ответил. Он просто отвернулся, глядя на свежевыкрашенную стену бани.

Праздник продолжался. Солдаты расходились, возбужденно обсуждая «концерт века».

Генерал пошел париться в новую баню.

А на сцене остались стоять три красные бочки и гитара, сделанная из мусора, которая только что изменила историю одного отдельно взятого полка.

Утро первого мая выдалось хрустальным. Воздух был таким прозрачным, что, казалось, можно разглядеть Москву за горизонтом, если встать на цыпочки.

В казарме стоял храп. Полк отсыпался после вчерашнего триумфа и генеральской бани.

Но один человек не спал.

Макс стоял перед зеркалом в каптерке.

На него смотрел незнакомец.

Вместо замурзанного «духа» в мешковатой робе — щеголь. Дембель.

Парадная форма («парадка») была произведением искусства. Погоны с бархатными вставками (неуставными, но кто проверит?). Шевроны, обшитые белым капроном. Значки — «Гвардия», «Отличник», «Воин-спортсмен» — сияли, как иконостас, хотя половина была выменена на тушенку. Сапоги, пропитанные кремом и отполированные бархоткой, чернели зеркальной бездной.

Дембельский альбом — толстый том в бархатной обложке, проложенный калькой, с рисунками и фотографиями — лежал в вещмешке. Хроника двух лет в аду, превращенная в героический эпос.

Макс застегнул последний крючок на воротнике. Дышать стало трудно, но это было приятное давление. Давление статуса.

Он взял со стола «Франкенштейна».

Инструмент молчал. Провода смотаны. Корпус из ящика, покрытый шрамами и наклейками, выглядел в утреннем свете особенно уродливо и величественно.

Дверь скрипнула. Вошел Воробей.

Сашка, теперь уже сержант, смотрел на Макса с тоской брошенного щенка. Ему служить еще полгода.

— Уезжаешь, Сев?

— Пора, Саня. Труба зовет.

Макс протянул ему гитару.

Воробей отшатнулся.

— Ты чего? Это ж твое… Твоя душа.

— Душу я с собой забираю. А это — скипетр. — Макс насильно вложил тяжелый гриф в руки товарища. — Оставляю тебе пост. Ты теперь хранитель ритма. Смотри, чтобы Лом не продал её на дрова. И чтобы по вечерам в каптерке звучал не только мат, но и музыка.

— Я… я не смогу как ты, — прошептал Воробей, прижимая «лопату» к груди.

— Сможешь. Главное — не бойся грязи. Звук должен быть честным.

Макс хлопнул его по плечу.

— Всё. Бывай.

Выход на плац.

Пустота. Только дневальный на тумбочке вытянулся в струнку, отдавая честь.

Сапоги гулко ударяли по асфальту.

*Цок-цок-цок.*

Последние шаги по территории части 55204.

Два года назад его ввезли сюда в кузове грузовика, как скот.

Сегодня он уходил через главные ворота, как король.

У КПП курил Лом.

Ефрейтор (теперь уже старший сержант) специально встал в наряд, чтобы открыть ворота.

Он увидел Макса, выбросил сигарету, растер сапогом.

— Ну вот и всё, студент.

— Вот и всё, уголовник.

Они смотрели друг другу в глаза. Враги, ставшие подельниками, ставшие братьями по оружию.

Лом протянул широкую ладонь.

— Знаешь, Севка… Я ведь думал, мы тебя сломаем. В первую неделю думал — сдохнешь. А ты… Ты нас переплавил. Я вчера, когда мы играли… я впервые почувствовал, что я не зек, не быдло с лопатой. Что я, сука, артист.

— Ты артист, Лом. — Макс пожал его руку. Крепко, до хруста. — На гражданке не пропадешь. Если что — ищи меня в Москве. Нам барабанщики нужны. С твоим ударом можно сваи забивать без машины.

Лом хмыкнул, скрывая смущение.

— Иди давай. А то передумаю и отправлю очки драить.

Он нажал кнопку.

Тяжелые створки ворот, украшенные красными звездами, медленно поползли в стороны.

Скрип металла. Последний индустриальный звук зоны.

Макс шагнул за черту.

Свобода пахла мокрой дорогой и бензином проезжающего мимо автобуса.

Он не обернулся. Плохая примета.

Только поправил лямку вещмешка и зашагал к железнодорожной станции.

Два километра пешком.

Лес вокруг шумел, как и два года назад. Но теперь этот шум не пугал. Он был просто фоном.

Станция «Луговая».

Перрон, заплеванный семечками.

Толпа. Дачники с рассадой, местные жители и, конечно, дембеля.

Парни из других частей, пьяные, шумные, в расстегнутых кителях, с гитарами (обычными, акустическими). Они орали песни про «зеленый поезд» и «маму, ждущую сына».

Макс стоял в стороне. Ему не хотелось орать. Внутри него звучал другой ритм. Сложный, синкопированный, тяжелый.

Подошла электричка. Зеленая гусеница с желтой полосой.

Двери с шипением открылись.

Макс вошел в тамбур. Здесь пахло табаком и туалетом — запах Родины.

Прошел в вагон, сел у окна.

Поезд дернулся.

*Ту-дум… Ту-дум…*

Пейзаж за окном поплыл.

Забор с колючей проволокой. Вышка. Труба котельной.

Всё это уходило назад, в прошлое. В архив памяти.

Макс достал из кармана пачку «Беломора».

Последнюю, армейскую.

Достал огрызок карандаша.

На картонной крышке написал: *«ДМБ-74. Май. Конец первой серии»*.

Напротив сидел мужик с гармошкой. Увидел значки Макса, улыбнулся:

— Отстрелялся, служивый?

— Отстрелялся, батя.

— Домой?

— В новую жизнь.

— Ну, давай, за сбычу мечт! — мужик достал из-за пазухи чекушку водки, плеснул в пластиковый стаканчик. — Будешь?

Макс взял стаканчик.

Водка была теплой, противной. Но она обожгла горло, ставя точку.

— Будем.

Электричка набирала ход.

Колеса стучали все быстрее.

*Та-та-та… Та-та-та…*

Этот ритм накладывался на воспоминания.

Лицо Райкина, танцующего в клубе. Хрип Высоцкого из динамика. Визг «Франкенштейна». Запах Лены (фантомный, но такой реальный).

Он ехал в 1974 год.

Эпоха застоя в самом разгаре. Брежнев еще бодр, но уже начинает шамкать. Нефть дорогая, колбаса дешевая (в Москве).

Но под коркой этого спокойствия уже бурлит магма.

И Макс везет с собой спичку.

Он знал: его ждут.

Жора с его магнитофонным цехом.

Вадим с его диссидентскими связями.

Лена… Синичка. Продюсер поневоле.

И тысячи людей, которые уже слышали его кассеты.

Он возвращался не как рядовой Морозов.

Он возвращался как легенда подполья. Как «Тот Самый Из Стройбата».

В купе над дверью захрипел динамик радио.

*«…В эфире передача „В рабочий полдень“. Для передовиков производства звучит песня…»*

Заиграла какая-то бодрая советская эстрада. ВИА «Самоцветы» или что-то в этом роде.

*«Мой адрес — не дом и не улица…»*

Макс усмехнулся.

Сладко. Гладко. Причесано.

«Ничего, — подумал он, глядя на мелькающие березы. — Скоро мы вам испортим этот праздник послушания. Мы добавим в ваш сироп битого стекла».