> *Но не боевая, а холостая,*

> *И свита твоя — не орлы, а стая.*

> *Ты зовешь себя бронзой? Ну что же, изволь.*

> *Только бронза — металл. А внутри у нее — ноль.*

Макс сделал паузу. Зажигалка щелкнула в последний раз — *Чик*. Чиркнул колесиком. Вспыхнуло пламя, осветив бледное лицо Макса и перекошенную физиономию Златоустова.

Макс поднес огонек к сигарете, которую снова достал, прикурил, глубоко затянулся и выдохнул струю дыма прямо в сторону Аркадия.

— Щелчок затвора, Аркаша. Ты его пропустил.

Секунду висела тишина. Мертвая, ватная тишина.

А потом кто-то в углу прыснул. За ним — второй. И курилка взорвалась хохотом. Смеялись не над стихами, смеялись над ситуацией. Над тем, как маленький, лохматый Морозов раскатал лощеного любимца кафедры, не повысив голоса.

— «Бронза — металл, а внутри ноль»! — цитировал кто-то сквозь слезы. — Ну, Сева, ну снайпер!

Аркадий стоял, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Его лицо меняло цвет с красного на пунцовый, потом на белый. Он был уничтожен. Не критикой профессора, а смехом толпы. Его главного оружия — пафоса — больше не существовало.

— Ты… — прошипел он, сжимая кулаки. — Ты за это ответишь, Морозов. На конкурсе чтецов. Там посмотрим, кто ноль. Там жюри из ЦК, а не этот сброд.

Он резко развернулся, едва не сбив с ног кого-то из своей свиты, и вылетел с лестницы, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Свита, помедлив секунду, потянулась следом, но уже без прежней уверенности. Крысы бежали с корабля, в борту которого только что пробили огромную пробоину.

Макс остался стоять у подоконника. Руки дрожали — адреналиновый откат накрыл волной. Сердце колотилось где-то в горле.

К нему подошел Петя Трактор, который все это время стоял за спиной, готовый в случае чего применить физическую силу сибирского аргумента.

— Ну ты дал, Севка… — выдохнул он, глядя на друга с суеверным ужасом. — Я думал, он тебя сейчас ударит. А ты его… словом. Как ножом.

Макс посмотрел на тлеющую сигарету.

— Слово и есть нож, Петь. Если его правильно заточить.

Он затушил окурок о подоконник, так и не докурив. Вкус табака был отвратительным.

— Пойдем отсюда. Душно.

Они вышли из курилки под одобрительный гул и хлопки по плечам. Макс шел, не поднимая глаз, но чувствовал: воздух вокруг него изменился. Он перестал быть невидимкой. Он стал игроком.

Но победа имела привкус пепла. Аркадий не простит. Теперь это война. И следующий бой будет не на лестнице, а на официальной сцене, где ритм зажигалкой не отстучишь.

Там нужна будет тяжелая артиллерия.

Нужна группа.

«Надо найти того парня с карандашами», — мелькнула мысль. Макс ускорил шаг, направляясь прочь от света и славы — вниз, к подвалам и библиотечным архивам. Туда, где прятался настоящий звук.

Адреналин схлынул, оставив после себя гулкую пустоту и легкий тремор в пальцах. Победа над Златоустовым в курилке принесла удовлетворение, но какое-то мелочное, зыбкое. Словно выиграл в шашки у голубя: фигуру с доски сбил, но птица все равно улетит, гадя на лету.

Шум и поздравления «деревенщиков» давили. Хотелось тишины. Настоящей, ватной тишины, чтобы откалибровать внутренний метроном.

Развернувшись, нырнул в боковой коридор, ведущий прочь от парадных лестниц и аудиторий — в хозяйственное крыло. Здесь паркет сменился вытертым линолеумом, а запах табака уступил место ароматам сырой штукатурки и старой бумаги.

Библиотека была закрыта на санитарный день, но Макс искал не книги. Ноги сами несли ниже, к подвальному помещению, где, по слухам, хранился списанный инвентарь и архивные подшивки газет за тридцатые годы.

Ступеньки здесь были крутыми, каменными, стертыми посередине подошвами поколений студентов. Лампочка под потолком, забранная в проволочную сетку, мигала, отбрасывая дерганые тени.

Спустился в полумрак. Воздух стал прохладнее, плотнее. Пахло сухим клеем и мышиной возней.

Впереди, за приоткрытой дверью хозблока, что-то шуршало.

Макс замедлил шаг, прислушиваясь.

Шорох. Пауза. Стук.

*Тук. Тук-тук. Тра-та.*

Звук был сухим, деревянным, но пугающе ритмичным. Это не капала вода, не скрипела балка. Это была структура.

Остановился, затаив дыхание.

Ритм усложнился.

*Тук (пауза) клэк-тук-тук (пауза) клэк.*

Семь восьмых. Нечетный размер. Сложный, ломаный, математически выверенный. Кто, черт возьми, может выстукивать семь восьмых в подвале советского института?

Тихо, стараясь не скрипеть ботинками, подошел к двери. Заглянул внутрь.

Помещение напоминало склад забытых вещей. Горы поломанных стульев, стопки парт с чернильными кляксами, рулоны пыльных карт. В центре, под единственной горящей лампой, на кипе перевязанных бечевкой книг сидел парень.

Тощий, как жердь. Свитер, связанный, видимо, слепой бабушкой — петли разного размера, рукава длиннее рук. На носу — очки с такими толстыми линзами, что глаза казались огромными, как у глубоководной рыбы.

Перед ним на шатком столике лежали три тома Большой Советской Энциклопедии. Бордовые, монументальные кирпичи знаний.

В руках парня мелькали два простых карандаша «Конструктор».

Он не просто стучал. Он играл.

Левая рука била по толстому тому (буква «А» — «Г»), извлекая глухой, низкий звук — бас-бочку. Правая работала по тоньше (буква «С» — «Я»), давая сухой щелчок — рабочий барабан. Карандаши летали, превращаясь в размытые пятна.

Лицо парня было абсолютно бесстрастным, отрешенным. Губы беззвучно шевелились, ведя какой-то свой, понятный только ему счет.

Макс замер. Это был не любитель. Любители стучат ровно, квадратно. Этот парень мыслил полиритмией. Он смещал акценты, играл с долей, создавая грув на пустом месте, используя лишь картонные обложки и графит.

— Сбиваешься на третьем такте, — сказал Макс громко, выходя из тени.

Карандаши замерли в воздухе. Парень дернулся, едва не свалившись с кипы книг. Очки съехали на кончик носа. Он посмотрел на вошедшего с ужасом затравленного зверька.

— Я… Я ничего не крал. Я просто сижу. Завхоз разрешил.

Голос тихий, скрипучий, будто несмазанная петля.

— Спокойно, — Макс поднял руки ладонями вперед. — Я не завхоз. И не из деканата. Я тот, кто слышал, как ты перешел с семи восьмых на четыре четверти, а потом обратно.

Парень моргнул. Страх в глазах сменился настороженностью. Он поправил очки средним пальцем — жест, выдающий закоренелого интроверта.

— Это не семь восьмых. Это последовательность Фибоначчи. Наложенная на маршевый шаг.

— Математик? — догадался Макс.

— Был. Мехмат. Отчислили. Сказали, «несоответствие облику советского студента». Слишком много стучу. Мешаю лекциям.

Макс подошел ближе. Посмотрел на истерзанные обложки энциклопедий. На томе «Марксизм» виднелись глубокие вмятины от грифелей.

— А стучишь зачем?

— Успокаивает. Мир… он хаотичен. Шумный. Люди говорят невпопад. Машины едут не в такт. А здесь, — он кивнул на книги, — порядок. Цифры. Ритм — это ведь тоже цифры, только во времени.